Осень со вкусом кофе. Коллекция уютных историй
Поезд, прибывающий на вокзал, и сонная компания туристов с чемоданами.
Сердитая, сосредоточенная тётка Вилена и её любопытный шпиц.
Три кошки у окна.
Грустная девушка здесь, в кофейне, укутанная в клетчатый плед…
Март смотрел на собственные рисунки, точно открывая их заново. Ему не было за них стыдно. Наоборот, каждый раз, когда переворачивалась страница, в груди появлялось странное тёплое чувство… Пальцы словно бы вспоминали, как ощущается грифель и текстура бумаги, и чудился запах краски, как в мастерской. Всё одновременно, точно смешивались уроки в училище, и одинокие, тихие вечера в кофейне, когда никто не отвлекал его от скетчбука, и та самая осень в столице, тягостная и прекрасная.
Осень, когда он провалился и вынужден был вернуться домой с позором.
– Вы знаете, я, конечно, не художница и не преподавательница живописи, а всего лишь скромная галеристка, – с отчётливой иронией произнесла вдруг Арина, и на лице её промелькнуло странное выражение: хищное, цепкое. – Но мне вовсе не кажется, что у вас вялая рука. На ваших рисунках всё очень неплохо с пропорциями и перспективой. И, что гораздо важнее, вы умеете видеть. Вот, посмотрите, – раскрыла она скетчбук на пейзаже с лодкой, довольно посредственном на взгляд Марта. – Тут есть эмоция, есть сюжет. Вы интересно работаете со штриховкой, чтобы сделать рисунок динамичным, передать напряжение. Это ведь перед штормом нарисовано?
Чувствуя, как в горле пересыхает, а голова начинает кружиться, Март кивнул:
– Ну да. Осенью, примерно в это же время.
– Чувствуется, что море напряжено, – улыбнулась Арина. – Понятно, что вам надо ещё учиться, оттачивать мастерство. И выставку я бы вам, конечно, не организовала, но, думаю, кое с чем помочь могу. Так, где же это было…
Она принялась листать контакты в смартфоне, беззвучно шевеля губами. Марта вдруг охватило волнение, словно сейчас, в этот самый момент, и впрямь решалась его судьба. Чтобы отвлечься, он осторожно отобрал у Василисы её котячьи стикеры – она как раз начала обклеивать столешницу – и показал, как сложить из салфетки пароход. И ещё один, и ещё, пока не набрался целый флот – с зелёными цветами на бортах, с динозаврами, звёздами и ракетами.
– …А потом корабль плыл, плыл и приплыл на планету! – восторженно вещала Вася, пока Март тщательно разрисовывал следующий пароход. – А планета называется Котяша! Там живут космические коты! Мама, хочу сок! Мама, что ты пьёшь? Я это хочу!
– На, попробуй, – рассеянно ответила Арина, подвигая к ней чашку. – Только не облейся… Вот, молодой человек, я нашла. У нас весной выставлялся Арсений Лисецкий. В этом вашем вузе мечты он проректор. Человек с особенностями характера, конечно, но в целом приятный. Мы поддерживаем контакт. Я с ним сейчас немного пообщалась, сказала, что у меня есть протеже. Он готов взять вас на заметку, так сказать, под крыло. Оставлю вам свою визитку, – потянулась она к сумке. – И напишу его телефон, личный. Вы подумайте. И если надумаете, то свяжитесь с ним. Скажете, что от меня, он поймёт.
Март шумно, почти неприлично сглотнул. Голову вело; в ушах шумело.
«Это правда со мной происходит?»
– Вы… эм, то есть он может помочь?
Вероятно, прозвучала фраза крайне глупо, потому что Арина окинула его странным взглядом.
– Почему бы нет. Знаете же, как говорят: мир искусства очень закрытый, с улицы сюда не попасть. Но есть абитуриенты, которые поступают с первой попытки без всяких курсов. А есть те, которых сажают так, чтобы ракурс был невыгодный. Мне правда понравились ваши работы, – добавила она, смягчаясь. – И мне было бы приятно… скажем так, восстановить справедливость в меру своих сил. Разумеется, я ни на чём не настаиваю. Понимаю, что трудно менять устоявшийся ритм жизни, срываться куда-то с насиженного места… И тем не менее. Будет желание – свяжетесь с Арсением. Нет – тоже не страшно. Это вас ни к чему не обязывает.
– Мам, мам, там дяди приехали и вокруг машины ходят! Мам, а можно мне котика? Ну мам!
Инспектор примчался даже быстрее, чем обещал. А чуть позже подъехал и эвакуатор. Арина уже вполне оправилась от происшествия и с документами разобралась сама, а затем вызвала такси и попрощалась, пообещав как-нибудь ещё заглянуть в «Маяк».
«Пора идти за кассу, – подумал Март. – Отец же не может весь день за меня проработать».
Подумал, но не двинулся с места.
На столешнице, облепленной наклейками с котиками, лежала визитка Арины с чуть расплывшимся номером телефона. Выглядел этот простой белый прямоугольник с золотым тиснением безобидно… и всё-таки страшно было дотронуться, точно бумага могла укусить.
Из оцепенения его вывел звон бьющегося стекла.
В кофейне Март помогал родителям ещё со школы и к своим двадцати семи годам научился по звуку определять, что происходит в зале, даже не оборачиваясь. Кто с кем поругался, где и что разлили, разбили, опрокинули – и сколько это будет стоить.
И сейчас масштаб катастрофы тоже оценил, не глядя.
«Френч-пресс, – пронеслось в голове. – Причём большой, под чай с облепихой. Обидно. Лучше бы чашка, их хотя бы много, не жалко».
Делать было нечего, пришлось возвращаться к работе.
Визитка перекочевала в нагрудный карман; временами мерещилось, что маленькая картонка жжётся, словно уголёк.
Френч-пресс расколотила женщина средних лет в вязаном синем кардигане. В «Маяк» она приходила репетиторствовать – занимала с ученицами стол у стены, под торшером, заказывала что-нибудь недорогое и так сидела часа три. За уроки она брала немного, поэтому штраф за разбитую посуду стоил бы, наверное, целого дня работы… Март успокоил гостью, что платить ничего не надо, смёл осколки, протёр полы – и сам не заметил, как наступило время обеда.
Хлынули посетители.
Учительницу пришлось пересадить за столик поменьше, потому что свободные места быстро закончились. Салаты, пряный тыквенный суп и сэндвичи расходились так быстро, что отец даже переспросил дважды, точно ли никто ничего не напутал с количеством в поставке… Через сорок минут он уже явно подустал, но продолжал стойко держать оборону на кассе, принимая заказы. А Март колдовал над кофемашиной, умудряясь делать по три капучино навынос одновременно, следил за круассанами в печке, докладывал на стойку сахар и пластиковые приборы – и, на удивление, ничего не путал.
Мысли его при этом витали далеко.
Он представлял себе, как берёт визитку – злосчастный карман уже не просто припекал, а будто бы вибрировал, как телефон, – пишет этому самому Лисецкому. А может, даже сразу звонит! И тот оказывается неплохим, в сущности, человеком, просто очень занятым и, пожалуй, погружённым в искусство. Он рассматривает наброски в старых скетчбуках, удовлетворённо кивает и говорит что-нибудь вроде: «А такой бриллиант могли упустить!»
Голос у него такой, как в старых советских фильмах.
А потом Март приезжает в столицу и…
Дальше воображение вообще неслось вскачь.
Он воображал себе, как заново сдаёт экзамены, только сажают его на этот раз за самый удобный стол. И за рисунок ставят почти сто баллов; результат – один из лучших на потоке. Такой, чтоб не только пройти на бюджет, но ещё и сразу заселиться в общежитие. Комната бы наверняка оказалась грязной и разбитой, но после ремонта своими руками в кофейне Марта мало что пугало. Он бы содрал старые обои, заново оштукатурил и зашпаклевал стены. А потом покрасил бы в сложный серо-бежевый цвет; развесил бы свои скетчи. В углу поставил бы стол – разумеется, отреставрированный, покупать новый или выбивать его у коменданта не интересно – и соорудил полки. Расставил бы там свои принадлежности для рисования, разложил книги…
«Только я ведь уже не школьник, – промелькнуло в голове. – А поселят меня с кем-то лет на семь младше. Мы вообще уживёмся в одной комнате? Разве это не будет… странно?»
Мысль была неприятной; усилием воли Март отбросил её – и перескочил уже в то время, когда он закончит учиться.
Арина сказала, что пока не взялась бы организовывать его выставку. И понятно, куда ему без образования лезть в высокую культуру! Но потом… после института…
«После выставки картину могут купить, – размышлял он. – Нет, ну вряд ли, конечно, объявится меценат, который сразу заплатит миллион. Но красивый пейзаж можно повесить куда-нибудь… скажем, в ресторан. Или украсить кабинет, квартиру. Отель! Я же оформлял гостиницу здесь, почему бы в столице не сделать то же самое?»
Цены на работы молодых, неизвестных художников невысоки… Другое дело, если кто-то становится модным. Арина – галеристка, она наверняка могла бы познакомить его с кем-нибудь, может, даже с журналистом. Или подтолкнуть в какое-то шоу, на телевидение постоянно приглашают экспертов. Почему бы и не его?
«Родителям, конечно, будет без меня тут тяжело, – думал Март, невидящим взглядом обводя переполненный зал. У кассы скопилась очередь; на лбу у отца блестели капельки пота. – Но, в конце концов, можно же нанять помощников, как летом. Да, прибыль просядет… Хотя если взять на работу кого-то помладше, то можно платить поменьше. Вон, был же днём рыжий парень, спрашивал, не устроим ли мы его к себе. Может, это знак?»
Всё складывалось даже слишком хорошо, одно к одному… Если не приглядываться, точь-в-точь как на нейросетевых генерациях. А стоило приглядеться – задуматься! – и картина разваливалась.
В эту новую прекрасную воображаемую судьбу никак не вписывались кошки.
Март ещё мог допустить, что его картину покупает за много денег какой-нибудь бизнесмен. Но представить, что кошек разрешат взять в общежитие, никак не выходило.
«Ладно, по ходу разберусь, – наконец решил он. – Такой шанс выпадает, может, раз в жизни. Глупо его упускать».
Наконец поток посетителей схлынул; обеденный перерыв подходил к концу. Март отправил отца наверх, а сам встал за кассу. После красочных фантазий вот эта повседневная обыденность тяготила больше, чем раньше. От тряпки для протирания столов немного попахивало; давно следовало её заменить. Тыквенный сироп заканчивался. Со связью были перебои, оплата по карте проходила не всегда, и терминал приходилось перезагружать…
– А ты не нарисуешь мне пророческий рисунок? – раздался вдруг хрипловатый женский голос.
Март вздрогнул и поднял голову, усмиряя разыгравшуюся фантазию.
Тембр был низкий, обманчиво взрослый. Но говорила девчонка лет семнадцати-восемнадцати, вряд ли старше той, с зелёными прядками, что приходила утром. Невысокая, черноволосая, с острым подбородком и глазами, обведёнными тёмным карандашом много-много раз, – так, что получились круги как у панды. На ней была мрачная толстовка с черепами и мешковатые джинсы в металлических цепочках. На плече – ремень потрёпанной кожаной сумки, широкий, из грубого джута, весь сплошь в значках и брелоках.
Девчонка смотрела на свой стаканчик американо гневно и с отвращением, словно он её предал, насмеялся, а потом ещё вдобавок убил любимую собаку.
– Рисунок? – непонимающе моргнул Март. И запоздало сообразил: – А. Да. А что бы вы хотели увидеть?
Она уставилась исподлобья:
– Вот ты и думай, ну. Это же твой рисунок, а не мой.
Рисовать на заполненном стакане было гораздо сложнее, чем на пустом. Да и мысли постоянно сворачивали не туда… В итоге получилась какая-то хаотическая мазня.
Девчонка скептически уставилась на неё и подняла бровь:
– И что это? Похоже на кучу мусора. А тут вообще какие-то усы.
– Интерпретация предсказания – дело того, кто его получил, а не того, кто сделал, – отшутился Март, возвращаясь к кассе.
Девчонка продолжала стоять у раздачи, разглядывая его рисунок так внимательно, что становилось неловко.
– А ещё похоже на спутанную пряжу, – сказала она чуть виновато, опираясь спиной на стойку. – Ты умеешь вязать?
Вопрос был странный, но прозвучал как нечто глубоко личное, поэтому Март честно ответил:
– Нет. Но мне кажется, что люди, которые умеют вязать и вообще что-то делать руками, очень крутые.
Девчонка смешно наморщила нос.
– А ты не думаешь, что это, ну, бабулечное занятие? Ну, блин… для старушек?
Очередь временно истощилась; Март использовал затишье, чтобы выбросить старую тряпку и достать из запасов под мойкой свежую, чистую.
«Бариста, конечно, как и бармен, – бесплатный аналог психолога, – подумал он. – Но сегодня все понимают это слишком буквально. Ввести, что ли, отдельный пункт в меню? Получи совет в трудной ситуации по цене чашки кофе! А что, звучит».
– Не бывает специальных занятий для пожилых людей или для школьников, для суровых мужчин и нежных домохозяек. Моя мама обожает смотреть бокс, – сказал он спокойно. – А дед вышивал – рыбок, лисичек, котиков. Нравилось ему это, вот и всё… Ну и он вообще-то был портным по образованию. Если тебе хочется вязать – делай это.
– Не нравится, – дерзко вздёрнула подбородок она. – Я хочу много денег. Заработать миллион, уехать отсюда и никогда не возвращаться.
– Тогда не вяжи. Работай и уезжай.
Девчонка не ответила сразу. Сгорбилась, отпила из стакана, поморщилась.
– Тебе легко говорить, ты взрослый, – вздохнула она тихо. – У тебя всё есть.
Эти слова отозвались тянущей болью в груди. Вспомнилось хмурое утро, стычка у дверей, путаный долгий разговор – и Вита отчего-то, верней, её потерянный взгляд.
«Как она, интересно? Может, позвонить по телефону и спросить её… – подумал вдруг Март и сам себя оборвал. – А о чём спрашивать-то? Мы друг другу никто».
– Всё – это куча работы без выходных? – вырвалось у него прежде, чем он прикусил язык. И отчего-то захотелось оправдаться: – Нет, я, конечно, не жалуюсь. Но семейный бизнес – не так весело, как кажется со стороны. У меня нет ни отпуска, ни больничных, постоянно надо решать какие-то проблемы…
– Давай меняться не глядя? – буркнула она. – Тебе хоть в принципе работать можно, а я застряла в колледже. Ярмарка эта дурацкая ещё… – Девчонка резко оборвала себя. Поёрзала, шумно отхлебнула американо и скосила взгляд на объявление: – Красивый котик. Можно сфоткать и скинуть к нам в чат?
Март разрешил.
Настроение после этого… нет, не испортилось, но стало каким-то муторным, тревожным. Он принял ещё одну поставку – замороженная выпечка на завтра – и перемыл посуду. Сделал несколько напитков навынос, напоминая самому себе, что надо улыбаться и рисовать на стаканчиках.
А потом разозлился.
«Нет, так нельзя».
Когда отец с матерью – у него парадное осеннее пальто, у неё красивая синяя шляпка с вуалькой – спустились, чтобы совершить традиционный послеполуденный променад, Март решительно махнул им и, сжав визитку в кулаке, выскочил на улицу.
– Никого нет, что ли? – спросил отец с улыбкой. Глаза у него были тёмные, выразительные, блестящие, как агат. Март даже завидовал немного: ему-то достались скучные, серые, рыбьи, в деда. – Или разогнал?
– Разогнал мокрыми тряпками, – со смертельной серьёзностью подтвердил Март. И решился: сейчас или никогда. Родители наверняка поддержат его решение; поддержали же его, когда он отправился штурмовать столицу в первый раз. – Слушай, у нас была одна посетительница, и она… – Он поднял взгляд и осёкся. – Мам, что-то случилось? Ты грустная или мне кажется?
Мама и впрямь выглядела как-то странно. Избегала на него смотреть, больше молчала… Между бровями залегла глубокая складка, а уголки губ были опущены.
– Ничего, милый, – ответила она и пожевала губу. – Вернее… Послушай. Только не расстраивайся сильно, хорошо? Жизнь – она такая… штука сложная, там убыло – тут прибыло. Я новости смотрела… Помнишь общежитие в том твоём институте?
Март нахмурился. Признаться в том, что он это самое общежитие вспоминал не далее чем полчаса назад, было как-то неловко.
– Э-э, да. Дом на ножках? Ну, девятиэтажка, которая на таких смешных столбах стоит, да? Помню, а что?
Отец закряхтел, точно проглотив ругательство, и отвернулся, подкручивая ус. В груди всё похолодело.
«Что-то случилось?»
– Этот дом, ну, сгорел сегодня, – призналась мама тихо и так виновато, словно она лично его подожгла. – Десять пожарных расчётов тушили-тушили и не потушили.
Март стиснул визитку, рефлекторно сминая. Накатило ощущение нереальности. Только что он мысленно отремонтировал и обустроил себе комнату в общежитии, развесил по стенам картины и заселился. Даже на воображаемого соседа – школьника-недоросля – успел наворчать.
И тут такое.
– Ужас, – откликнулся он, нервно улыбаясь. Улыбка была не к месту, но после работы в кофейне выскакивала сама собой в любой ситуации. – Там хоть никто не пострадал?
Мать качнула головой:
– Нет. Туда в этом году и не заселили-то почти никого, кроме первокурсников, которых некуда больше было приткнуть. Но они на втором этаже жили, их быстро вывели… Там шёл ремонт, строители что-то не выключили – и замкнуло. А стены там сам знаешь какие! Но вот в чём дело-то… Мы с отцом твоим сразу не поняли, тот ли это дом. Вроде похож, а вроде и нет. Стали в интернете смотреть…
Она снова осеклась. Отец сжал её ладонь и буркнул в сторону:
– Да скажи уж прямо, чего рассусоливать. Закрыли твой факультет, сынок, ещё два года назад. Слили сначала с декоративно-прикладными искусствами, а теперь и с дизайном объединили. Экзамены там теперь совсем другие, какая-то математика нужна… Ты сильно расстроился, сына? Чего нос повесил? Мужик ты или кто?
Март чувствовал себя так, словно в него молния ударила – и испепелила на месте. И словно бы стоял сейчас не он, а изваяние из пепла; подуй на него – и рассыплется, развеется по ветру.
«Бред какой-то… Этого не может быть».
Гортань свело; язык точно к нёбу присох.
– Я… – начал было он, но мысли спутались, и договорить не вышло. Пришлось сначала глубоко вздохнуть и мысленно досчитать до трёх. – Надо же, как в жизни бывает. Расскажешь кому – и не поверят. А вы гулять? Там шторм обещают, скоро, говорят, накроет. Не холодно оделись?
– В самый раз, – довольно усмехнулся отец. – Жара-то надоела. А ты что сказать хотел? Что там с посетительницей?
– Да уже забыл, – уклончиво откликнулся Март. – Ерунда. Ничего важного. Хорошей вам прогулки.
Визитку он выкинул в урну у дверей.
Его душила глупая, иррациональная обида. Не на судьбу даже – на себя.
«Не успел».
Мечта, и без того дурацкая, в один миг стала невыполнимой.
Рутина была как прогулка по волнам в непогоду – то навевала сонливость, то укачивала до тошноты.
Солнце показывалось на считаные минуты и снова пряталось за тучами – зыбкий свет и вязкий сумрак, полоса за полосой. Сильно похолодало. Ветер стал крепчать. Кофейня почти опустела: ушла репетиторша, напоследок ещё раз многословно извинившись за разбитый френч-пресс; разбежались её ученицы, так ничего и не заказав… Март выполнял работу механически, словно заводная кукла.
Радио бубнило, что следует опасаться резких порывов и избегать ненадёжных конструкций.
«Моя жизнь – сплошная ненадёжная конструкция, – думал он. – Один внезапный порыв – и всё рушится».
После очередного заказа – чёрный кофе с кардамоном и ломтиком лимона, сделать погорячее, сахар отдельно – накатила такая оглушительная, опустошающая тоска, что дышать в зале стало нечем. Март сделал себе эспрессо в крошечной чашке, поставил на кассу табличку «технический перерыв» и выскользнул из «Маяка» через заднюю дверь, которая выходила на запущенный дворик под сенью разлапистого каштана.
Тут было совсем тихо. У калитки стояли мусорные баки; вдоль забора беспорядочно разрослись печальные осенние астры – мелкие лиловые соцветия с жёлтой сердцевиной, резные листья, резкий лекарственный запах. В щель между домами виднелось далёкое море, выстывшее, скорее серое, чем синее.
Низко висели свинцовые тучи, и лишь у горизонта сияла лазоревая полоса.
Ветер дул настырный, ледяной, пробирая до самого нутра.
«Вот бы меня унесло», – подумалось вдруг.
– А хорошая погодка. Бодрит.
Услышав низкий мужской голос прямо над ухом, Март вздрогнул.
У дверей, подперев могучими плечами косяк, стоял человек, которому никак не полагалось здесь находиться, с какой стороны ни посмотри, – старик, совершенно седой, горбоносый, ростом под два метра. Брови у него были кустистые, точь-в-точь как в фильмах, где мудрый отшельник наставляет бойца перед сражением, а взгляд – суровый, орлиный. В первую секунду Март даже стушевался, но потом вспомнил, где видел этого мужчину.
«Кофе с кардамоном, сахар отдельно».
– Тут служебная зона, – вслух произнёс он, стараясь, чтобы это прозвучало вежливо, а не раздражённо. – Вернитесь, пожалуйста, в зал. Я, э-эм, здесь закончу и тоже приду.
– Чего ты здесь закончишь? Страдать по-бабьи? – мрачно спросил старик. – Надо жить эту жизнь, а не рассусоливать.
– А что, женщины как-то иначе страдают, по-особенному? – не удержался Март. И тут же пожалел об этом, напомнив самому себе, что репутация для кофейни – это всё. – Простите, я…
– Да прав ты, прав, – отмахнулся от него мужчина и шумно отхлебнул из своей кружки. – К бабам я несправедлив, что уж… А у мамки твоей светлая голова, может, светлей, чем у Тишки… у отца, – добавил он, отворачиваясь.
И Март наконец вспомнил его по-настоящему.
«Это же дедов приятель».
Давным-давно, когда «Маяк» только открылся, он частенько заглядывал днём. Брал кофе с ломтиком лимона и подолгу торчал у стойки этакой каланчой. И был тогда ещё не седым как лунь, а жгучим брюнетом, мрачным и загорелым, как пират. Март, собственно, и считал его пиратом – и косился украдкой, пока возился с игрушками, сидя за столиком в дальнем углу.
Зал тогда был маленький. А кофе готовил сам дед – в турке на песке, а бублики с корицей пекла его вдовая сестра, старушка-хохотушка с волосами как одуванчиковый пух.
Название – «Маяк» – придумала она.
И она раскрасила стены в полосатый цвет.
А звали её Мартой.
…Баб Марта умерла тоскливой, долгой зимой пятнадцать лет тому назад. Простыла, заболела пневмонией; а люди пожилые тяжелее переносят инфекции – так сказал врач. Спустя два года и дед скончался. Из памяти стёрлось как и почему… а может, Марту не рассказывали просто – кто станет на ребёнка вешать больничные горести?
«Отец тогда хотел продать дом и закрыть „Маяк“, – вспомнил вдруг он. – А на вырученные деньги купить квартиру и переехать в новый панельный дом поближе к центру, где школа хорошая… А я упросил его этого не делать, потому что переводиться не хотел. Здесь ведь были друзья».
Всё это случилось, кажется, в прошлой жизни.
А в этой Март пригубил эспрессо, покатал горечь на языке и спросил:
– Вы с дедом дружили, да?
– Вспомнил, значит? – усмехнулся старик и отсалютовал ему чашкой. – Твоё здоровье, значит. Да уж, дружили… Одно училище окончили и в один город распределились – он портной, я скорняк, два сапога пара. Только я-то плыл, куда меня несло, а он точно знал, чего хотел. А вот ты чего хочешь, э?
Март вспомнил сгоревшее общежитие, не существующий больше факультет и прерывисто выдохнул.
– Какая разница. Свой шанс я уже упустил. И ничего не добился.
– Так уж совсем ничего? – усомнился старик. – Ты хороший, рачительный хозяин. Пока твой отец заправлял делами, «Маяк» едва-едва держался на плаву. А теперь даже зимой, бывает, у кассы очередь! Я вон, случается, загляну да и мимо пойду, потому что и сесть-то негде.
– Месяц на месяц не приходится.
– Поспорь ещё со старшими, – нахмурился старик. И продолжил: – Внутри красиво, богато, всё в порядке, посуда чистая, целая. Думаешь, я не вижу, что это всё на тебе одном держится? Кто стены штукатурил и потолки красил? Скажешь, не ты? Кто столы расписал и лаком покрыл? Отец твой, что ли?
Он так это сказал, что Марта вдруг бросило в жар; пришлось пригубить кофе и отвернуться, чтобы скрыть смущение.
– Папа болел, – буркнул он, точно оправдываясь. – А зал надо было ремонтировать. И мне всё равно нечего было делать. А в ковид «Маяк» и так и так пришлось закрыть, ну и я… Может, это всё вообще не моё. В смысле, мне нравится совсем другое.
Старик осушил чашку, прикусил белым зубом лимон и глянул искоса:
– Вот я и спрашиваю: чего ты хочешь-то?
Тошнотворное разочарование в себе; обида на факультет, что он не дождался, закрылся; раздражение на Арину – где её носило года три назад, когда она была так нужна… Всё это сплелось в груди в один тугой, горький комок.
Налетел порыв ветра. Вспучил тучи, выбивая из них глухой грохочущий рокот, пока далёкий; разметал жёлтые каштановые листья, взбудоражил лиловые астры.
Стало зябко и одиноко.
Март сглотнул и ответил:
– Рисовать.
– Ну и рисуй, – просто сказал старик.
– Не могу.
– Почему не можешь-то?
– Потому что нельзя.
– Это похабщина какая-то? Эти, как их… каракули на стенах?
От неожиданности Март рассмеялся.
– Граффити? Нет! Я, ну… – Он глубоко вдохнул, и тут солнце проглянуло в рваную прореху, и там, на далёком морском берегу, внизу, за лабиринтом улиц и крыш, вспыхнуло вдруг алое, яркое. И его осенило. – Я хочу на Старую набережную. Там, где болотный кипарис, знаете? Он, наверное, уже стал красным… Вот бы его нарисовать.