Принцип чётности

— А где мама? — спросила она после мимолетного разглядывания Сергея.

— В больницу ушла, кажется, — проговорил Сергей. — Полчаса назад.

— А-а… — протянула девчонка и положила тетради на стол. — Поня-ятно…

Она присела на стул возле стола и сложила перед собой руки.

— Тебя Сашей зовут? — спросил Сергей.

— Ага. — Она уставилась на него испытывающе. — Вы откуда знаете? Мама сказала?

— Мама, мама… — сказал он. — Видишь ли, Саша… Меня к вам, как бы это сказать, направили, что ли.

— Вы жить у нас будете?

— Ну… В общем, да.

— Поня-ятно… — снова сказала Саша. — А вы в этой… как ее… в конторе работаете?

— Нет, я сам по себе.

Она немного помолчала, хлопая большими черными ресницами, а потом спросила:

— А вы в моей комнате будете жить, да?

Сергей заерзал на диване.

— Наверное… — заставил себя произнести он.

— Поня-ятно.

— Так получилось, Саша, — выдавил он.

Встав с дивана, он опять подошел к окну и снова стал разглядывать двор. Господи боже, думал он тоскливо. Ну неужели это не сон?

— А у нас уже жил один, — сказала Саша. — Только это давно было. Еще в самом начале. Потом куда-то делся. Может, вышел — не знаю. Но я его не видела больше. А мама когда придет?

— Не знаю, — отозвался Сергей. — Она еще куда-то хотела зайти.

— А нас с математики раньше отпустили. К Николаю Олеговичу мама приехала. Завтра, наверное, он опять конфет принесет… Она всегда, как приезжает, всяких сладостей ему привозит, а он нас потом угощает.

— Подожди… — не понял Сергей и повернулся к ней. — Как — приезжает?

— Как ко всем. К вам разве никто не приезжает?

— Вообще-то я тут только первый день…

— А-а… Ну, потом-то будут ведь приезжать! Вы же не один? Вас же будут папа с мамой навещать. Или жена… У вас есть жена?

— Есть, Саша, есть, — торопливо сказал Сергей. — Ты погоди… Объясни-ка, как они сюда попадают?

— Кто? — не поняла она.

— Ну, те, кто приезжают… Которые навещают.

— Да они же не попадают… — слегка растерявшись, произнесла Саша. — А зачем им сюда попадать? Вы что?! Они же потом не выйдут!.. — Она даже приоткрыла рот и улыбнулась.

— Александра, ты уж извини, — сказал Сергей. — Я тут человек новый и порядков ваших не знаю. Ты не удивляйся, если я какую-нибудь глупость спрошу, ладно?

Она глядела на него и удивленно хлопала ресницами.

— Как же они встречаются? — спросил он. — Или я чего-то не понял?

— Ой, да не поняли, конечно! — воскликнула она. — Вы никогда разве не видели?.. А, вы же первый день — я забыла… Просто стоят и разговаривают! На улице. И плачут еще иногда. Женщины особенно. Знаете, как жалко?

— А передачи, стало быть, через транспортер… — себе под нос проговорил Сергей.

— А? — не расслышала Саша.

Он не ответил.

— К нам тоже иногда Женя приходит, — продолжала Саша. — Это мой брат. В городе живет, совсем отсюда недалеко, возле театра. Знаете, такие там зеленые дома? Они там уже лет шесть живут. Мама тоже сначала все плакала, а потом привыкла. А вы зачем к нам попали? — вдруг спросила она. — Специально?

— Нет, Саша, не специально, — грустно ответил Сергей. — Я по глупости у вас очутился. Знаешь, бывают в жизни глупые-преглупые случаи. Вроде никто не виноват, а выходит такая ерунда… Хоть стой, хоть падай.

— А-а, знаю, — оживленно откликнулась она. — У нас тоже один глупый-преглупый случай недавно был! Мне Димка из нашего класса рассказывал… Ой! — неожиданно воскликнула Саша, посмотрев на часы. — Мне же в школу надо! Я на физику опоздаю! Я же у мамы только спросить хотела…

Она сорвалась со стула и упорхнула в коридор. Ну вот, еще одна убегает, подумал невесело Сергей.

— А скажете маме, что я после уроков к Кате зайду, ладно?! — крикнула Саша и, не дожидаясь ответа, выскочила за дверь.

В квартире снова наступила тишина. Сергей присел на подоконник и уперся лбом в стекло. Он видел, как вприпрыжку выбежала из подъезда Саша и умчалась по переулку. Перед домом, в песочнице объявилась молоденькая мама с мальчиком лет четырех. Малыш возился с песочными формочками и ведерками, а женщина сидела неподвижно и безразлично смотрела вдоль улицы, покручивая в руках совок. Все было тихо, мирно и спокойно. Господи, подумал Сергей, они же здесь все к этому привыкли! И никому из них не будет дела до моего положения и тем более до моего состояния. Так, не более чем праздный интерес… О, глядите: к нам попал новенький! Как же вы так, батенька, невнимательно? Как же вы так неуклюже? Ай-яй-яй… Не повезло вам, молодой человек, но не отчаивайтесь. А у нас тут вот видите как. Несладко, конечно, но жить можно. Видите, живем же, так сказать, плюхаемся — чего и вам желаем. Так что привыкайте, утрите нос, обсыхайте, обтекайте и плюхайтесь, молодой человек. Плюхайтесь с нами, плюхайтесь как мы, плюхайтесь лучше нас… «Мириться лучше со знакомым злом, чем бегством к незнакомому стремиться…» Так, что ли? Эх, Гамлет, Гамлет, твоя правда…

Откуда-то появилась муха и стала биться о стекло возле самого его уха. Она одну за другой предпринимала героические попытки вырваться, отчаянно жужжала и неизменно, раз за разом, натыкалась на стеклянную невидимую преграду. Сергею это показалось настолько символичным, что он криво ухмыльнулся. Неужели это ты, родной, сказал он себе, слушая периодические мушиные взвизги и щелчки о стекло. Очень похоже, но ведь должна же, черт возьми, существовать разница! Я же, в конце концов, не муха! Этому глупому созданию не хватает чего-то в организме, чтоб подумать, отлететь, осмотреться… Она будет целую вечность долбиться башкой о стекло, до самого своего конца, хотя открытая форточка совсем рядом. Но нет, она будет делать одно и то же, раз за разом, даже не пытаясь эту форточку искать и наивно полагая, что все изменится само собой в один прекрасный миг. Но ведь я же не муха, снова подумал он, и его вдруг на некоторое время охватила злость. Я же чем-то отличаюсь! Вернее, должен отличаться. Должен… Я пока почти ничего не знаю об этой вашей гребаной резервации, но я узнаю! Я все узнаю и выберусь отсюда. Я так просто не сдамся. Это они сдались, они смирились, они привыкли… Но только не я. Я буду бороться, буду… Я не верю, что отсюда нельзя выбраться. Это только мухам нельзя, а я — не муха! И я найду свою форточку, черт бы ее побрал! Где бы она ни находилась и чего бы мне это ни стоило… Потом злость схлынула, ушла, и Сергей впал в состояние прострации. Он отрешенно глядел на листву за окном, отключившись от мыслей. Он просто сидел и слушал похожие на удары метронома бесчисленные мушиные попытки пробить непробиваемое, а время медленно растворялось и теряло свой ход.

Около трех часов дня с пакетом в руках он вышел из промтоварного магазина, что находился на южной стороне резервации, в первом этаже дома, выходящего окнами прямо на улицу Магистральную. В пакете лежали комплект постельного белья, полотенце и прочие туалетные принадлежности. Настроение у него было унылое. Совсем недалеко отсюда располагался злополучный транспортер и будка.

Сергей стоял, и снова перед ним была она, эта треклятая сетка, простершаяся вдоль дороги всего в каких-то двух десятках метров от магазина. Она была всюду, и справа и слева, она будоражила своим присутствием, от нее нельзя было отмахнуться, про нее нельзя было забыть, казалось, она и стоит тут больше для того, чтоб постоянно напоминать здешним обитателям о навалившемся на них катаклизме. Неожиданно для самого себя Сергей вдруг двинулся прямо на сетку, стиснув зубы и кулаки. Может быть, где-то в глубине души он надеялся, что сейчас произойдет чудо, и дьявольская Оболочка исчезнет, чары развеются, и резервация выпустит его из своих объятий. Ну вдруг что-нибудь такое там сработает, переключится, отменится… Вдруг… Но чуда не случилось. Примерно на полпути к проволочному ограждению его снова, как утром, охватила беспричинная тревога, быстро сменившаяся страхом. Сергей сжал в руках пакет с тряпьем и сделал еще пару шагов. И опять, словно в приоткрывшуюся дверь, мощным потоком хлынуло в душу щемящее уныние и стало быстро заполнять все его существо. Ноги задрожали, и он чуть не выронил свои покупки. Заскрежетав зубами, он медленно отступил на шаг. Потом еще на один. Жуткая волна схлынула, откатилась и затаилась, готовая в любой момент наброситься снова. Сердце гулко колотилось в груди, в ушах шумело, а под коленками ощущалась противная слабость.

— Будь ты проклята!.. — прорычал бессильно Сергей и задрал голову к небу, словно ища там утешения или ответа. Но в небе беспечно, будто издеваясь, светило майское солнце.

Как же, должно быть, паскудно жить вот в этом, к примеру, доме с окнами на сетку, мрачно думал он по дороге обратно. По несколько раз в день видеть бьющую ключом чужую жизнь совсем рядом, в каких-то двух шагах, и понимать, что эта жизнь не для тебя, что она — это тот локоть, который не укусишь. Изо дня в день наблюдать окружающий мир через эту идиотскую проволоку. Они же здесь, в резервации, как звери в зоопарке. Только зверям гораздо лучше, звери не так разумны, а следовательно, не так страдают…

Эта его вторая встреча с Оболочкой хотя и была кратковременной, все же оставила после себя след. Несмотря на то что сердце успокоилось и дрожь в конечностях унялась, настроение полностью пропало. Он опять был раздавлен, размазан, одернут, посажен на свое место… Он брел машинально, опустив взгляд под ноги, не глядя по сторонам и не понимая, куда идет. Внимания хватало только на то, чтоб кое-как успевать поправлять под мышкой пакет, так и норовивший выскользнуть и шлепнуться в ближайшую лужицу. Когда он в очередной раз попытался вывалиться и Сергей, пресекая эту попытку, едва не растянулся на асфальте, он наконец поднял глаза и обнаружил себя вблизи какого-то заведения. Над его раскрытой дверью болталась вывеска «Бар „Мирок“».

У входа никого не было. Из недр заведения доносилась приятная размеренная музыка. Бар располагался с торца старого трехэтажного кирпичного дома. Прямо через дорогу, метрах в ста виднелось здание мэрии. На этот раз на ступенях парадного входа мэрии и рядом переминалась, перекуривала и гомонила довольно разношерстная и значительная масса народу. Здесь были и люди в спецодежде, и люди без спецодежды, и какие-то чиновники, и очень много детей. Сергей пересек дорогу и приблизился к толпе у мэрии.

Люди говорили о самом разном: о долгожданных переменах в погоде, о том, что в магазин привезли новую партию товаров, но с тем же самым осточертевшим ассортиментом, об очередном сворачивании какого-то заказа, о том, что кого-то ограбили на днях вечером у подъезда и это не первый случай в этом году, о том, что введение нового налога ударит прежде всего по конторским, что бюджет резервации не резиновый, как бы страстно этого кое-кому ни хотелось, что некоторые фигуры в руководстве резервации очень прохладно относятся к предстоящим выборам, о том, что надо поднять вопрос о недопустимости входящей в моду в последнее время привычке отключать электроэнергию во время показа фильма, о том, что пора бы столовским работникам перестать так явно и неприкрыто приворовывать, словно на них нет управы… и еще о многих, многих прочих вещах, часть из которых Сергей понимал не до конца, а некоторые — и вовсе не понимал. Он, впрочем, и не старался вникнуть в смысл того, что доносилось до его ушей, а слушал с некоторым безразличием, и все время в голове крутилась мысль: «Неужели все эти проблемы станут скоро моими? И я, так же как они, буду приходить сюда в обеденный перерыв, на эти ступени и перемывать кому-нибудь кости? Изо дня в день?..» Потом он подумал о баре. Надраться, что ли? От такого решения его останавливали последствия вчерашнего возлияния да то обстоятельство, что вечером предстоит утряска дел с семейством Галушко. Однако возвращаться на квартиру сейчас у него не было ни малейшего желания. Зайти, подумал он, посидеть, музыку послушать… Музыка всегда помогала ему отвлечься от мрачных мыслей и скоротать, бывало, часок-другой. Не выгонят небось… Будем считать это продолжением экскурсии.

В баре оказалось довольно уютно и ухоженно. Сразу было видно, что здесь есть хозяин. По всей видимости, раньше тут располагались служебные помещения, но потом кто-то заботливо произвел тут перепланировку, сделал капремонт, переделал интерьер — словом, приложил руку. И это получилось у него очень недурно. Внутреннее убранство бара «Мирок» имело свой стиль и было исполнено со вкусом. Стены были оклеены обоями «под дерево», с потолка свисали две люстры в деревянной отделке, в зале располагались несколько квадратных столиков, тоже в деревянном исполнении. Правда, стулья возле столов были самые обычные, но их обивка была подобрана под цвет, и они не нарушали целостности картины. Напротив стены с окнами, выходившими на мэрию, простерлась длинная стойка, за которой находилось все то, что должно быть за стойкой. Бар оказался пустым. Даже за стойкой бармена никого не было. Медленно и негромко лилась откуда-то успокаивающая музыка. Пахло выпечкой.

Сергей, озираясь, прошествовал через зал к одному из столиков в углу. Там он устало опустился на стул и запихнул под него пакет с бельем. Будем слушать музыку и созерцать интерьер, подумал он, а то так и с ума недолго сойти. Он облокотился на стол и стал рассматривать его коричневую шероховатую поверхность. Через несколько минут, когда стихла мелодия и наступила пауза, он случайно поднял глаза. Из-за стойки за ним внимательно наблюдал человек.

— Добрый день, — тихо произнес Сергей, выпрямляясь на стуле.

Человек за стойкой слегка шевельнулся, вышел из-за стойки и приблизился к его столику. Это оказался высокий широкоплечий мужчина с аккуратной бородкой, усами и баками, тронутыми сединой. С виду ему было сорок с небольшим. Выпуклый лоб был густо изборожден морщинами, а светло-серые глаза смотрели не то с грустью, не то с усталостью. На нем были джинсы и белая трикотажная рубашка с короткими рукавами. Он отодвинул стул, сел напротив Сергея и положил перед собой увесистые кулаки. Когда он садился, Сергей заметил на его макушке легкую лысину.

— Меня зовут Сергей, — представился человек. — Фамилия — Барков. Но фамилия не нужна. Я хозяин этого заведения. Точнее, я и моя жена.

— Очень приятно, — отозвался Сергей. — Меня тоже.

— Что — тоже? — вскинул брови хозяин заведения.

— Зовут Сергеем.

— А-а… Одобряю, — произнес Барков значительно. У него был красивый баритон.

— Уютно тут у вас, — признался Сергей. — Почему только пусто?

— Вообще-то в это время у нас мертвый час. Не так давно обед был… Хотя, бывает, народ и в это время ходит. Ты давно в резервации? — вдруг спросил Барков.

— Совсем недавно, — начал Сергей со вздохом. — У меня к вам большая просьба…

— Стоп-стоп! — Хозяин заведения покачал пальцем. — Не надо называть меня на «вы». Договорились, тезка? Это во-первых. А во-вторых, это у нас вообще не принято. Наверное, эффект замкнутого сообщества. Есть, правда, некоторые исключения, кое-какие люди, должности там… Но ко мне это не относится. Ну, что ты хотел?

— Значит, просьба такая, — сказал Сергей. — Не расспрашивай меня сейчас, ладно? Я от этих расспросов уже устал. У вас всего несколько часов, а только и объясняю… Надоело.

— Ради бога, — согласился Барков. — Расскажешь о себе, когда захочешь. Только по твоему потерянному виду я заключаю, что ты попал к нам не по своей воле.

Сергей с непониманием взглянул на него.

— Разве сюда можно попасть по своей воле?

— Сюда можно все, — заявил Барков, ухмыльнувшись в усы. — Хочешь есть? Выпить? Тебе, как вновь прибывшему, да к тому же моему тезке — за счет заведения. Так как? Наверняка голоден.

Сергей молча помотал головой.

— Ну просто выпей.

— Да не полезет…

— Прощу прощения. — Барков поднялся.

В баре появились двое посетителей. Хозяин заведения торопливо отправился к своей стойке. Посетители забубнили что-то про кофе, коньяк, пирожки и тому подобное. Один из них громко похохатывал и называл хозяина Сержем. Сам Барков деловито позвякивал стеклом за стойкой, затем музыка стала звучать чуть громче. Запахло сигаретным дымом. Вскоре в заведение вошел еще один человек. Чтобы больше не ловить на себе надоевшие любопытствующие взгляды, Сергей опять облокотился на стол, уткнулся лицом в ладони и стал слушать музыку. Похоже было, что звучала какая-то насквозь музыкальная радиостанция. Мелодии поплыли друг за другом — одна, вторая, третья… Они сменяли друг друга без всяких пауз и объявлений. Сергей постарался расслабиться и раствориться в музыке. Благо гомон посетителей был не так громок и не отвлекал. Музыка все-таки смогла увести его за собой на какое-то время, и они остались с ней одни — только он и звук… Он давно выработал у себя эту способность отключаться от окружающего мира с помощью музыки, и она в очередной раз выручала его. Изредка он поглядывал на то, что происходило в баре, совсем отстраненно и безучастно. Он видел лишь смутные мельтешения в помещении, кто-то приходил, гомонил, уходил, подсаживался к столикам, вставал из-за них, но лиц не существовало, как не существовало и голосов. Он даже не обратил бы внимания, если бы кто-то подсел за столик, но этого не произошло. Так миновало около часа. К действительности его вернул хозяин бара.

Он возник рядом, похлопал Сергея по плечу и поинтересовался:

— Не спишь, братец? Медитируешь? На вот, возьми. — Барков поставил перед ним широкий и низкий бокал, в котором плескалась янтарная жидкость, а рядом выложил крупное желтое яблоко.

Сергей в раздумье перевел взгляд на бокал.

— Пей, — повелительно сказал Барков. — Это коньяк. Хороший. Только на пользу. Разглаживает морщины в душе.

Да и черт с ним, безразлично подумал Сергей. Он в два глотка осушил бокал, потом откусил яблоко и стал медленно жевать. Жгучая теплота быстро спустилась по пищеводу. Барков удовлетворительно кивнул.

— Только музыку не выключай, — попросил Сергей. — И не меняй станцию… Очень хорошо идет.

— Конечно, — понимающе произнес Барков в усы. — Главное — не отчаивайся, Серега. Сначала, естественно, тяжко… Но привыкнешь. Слушай, хочешь принесу пирожков? Угощаю.

— Не хочу…

Было в этом человеке что-то притягивающее. Он словно излучал волны доброжелательности.

— Гляди, — сказал Барков, пожимая плечами. — Если что, махни.

Он снова удалился обслуживать посетителей. Из-за стойки он подмигнул Сергею и немного прибавил звук. Сергей отвернулся к окну и, доедая яблоко, стал смотреть на улицу.

Там за стеклом была все та же мэрия, все та же дорога. Все тот же перекресток с транспортером виднелся невдалеке — все было то же самое. Какие-то люди изредка проходили по улице: кто неторопливо и задумчиво, кто спешно и суетливо; снова прогрохотала грузовая машина, несколько раз на крыльце мэрии мелькнули люди в полицейской форме, кто-то выходил на крыльцо покурить, периодически группками туда-сюда сновали дети… И это будет продолжаться и завтра, и послезавтра, думал он, и год, и два, и вечность… Кто сказал, что это когда-нибудь закончится? Так что, родной, расслабься, привыкай, как тебе все советуют, и получай удовольствие. Какое-то время он тупо и безучастно созерцал происходящее за окном, затем прислонился к стене, прикрыл глаза и вновь отключился, ведомый музыкой. Так прошло еще много времени. Пару раз кто-то невидимый и далекий, ощущаемый лишь по голосу, доносившемуся словно из другой комнаты, интересовался чем-то у Сергея, но он не реагировал и даже не открывал глаз. Справедливости ради надо заметить, что назойливости ни с чьей стороны он не ощутил, даже чье-то участливое прикосновение, также оставшееся без всякого внимания, немедленно растворилось в небытие. Но ничто не длится вечно, и в какой-то момент музыка стала стихать, а гомон в баре — усиливаться. Тогда Сергей открыл глаза.

Посетителей прибавилось: их было уже около десятка, раскиданных мелкими кучками по столикам. Соответственно, прибавилось работы у бармена. Рядом с ним мелькала женщина средних лет. Помещение неумолимо заполнялось запахом табачного дыма, специй и чего-то жареного. Сергей тяжело поднялся из-за столика. Пора было возвращаться в новообретенный дом. Времени было около пяти. Не хотелось больше ничего ни у кого спрашивать и выяснять. По крайней мере, сегодня. Хотелось лишь забыться и ничего не видеть и не слышать, и вообще ничего не ощущать. И еще очень хотелось очнуться вдруг спустя некоторое время без этого мерзкого ощущения безысходности и тоски, без этих парализующих разум эмоций, мешающих трезво мыслить и анализировать ситуацию непредвзято. Глубоко вздохнув, Сергей обхватил пакет и, потупившись, побрел на улицу Солдатова, дом шесть, квартира семнадцать.

Хозяин семейства Галушко оказался таким же ссохшимся и маленьким, как его жена. Он предстал перед Сергеем в потрепанном трико и видавшей виды рубашке, имел всклокоченный и небритый вид, к тому же от него здорово несло водкой и луком.

— Проходи, мил человек, — сиплым голосом заговорил он, провожая Сергея в комнату, когда тот разделся. — Как звать-величать?

— Меня зовут Сергей, — ответил Сергей.

— А меня — Славка, — сказал Галушко. — А это моя супруга, Кира Семеновна. — Он махнул рукой в сторону кухни, откуда доносился шум воды.

— Мы уже знакомы, — сказал Сергей. — И с дочкой тоже.

— С Сашкой!? — почему-то изумился Галушко и всплеснул руками. — Сашка, ну-ка, поди сюда!

— Не трогай ее, Христа ради! — послышался из кухни голос Киры Семеновны. — Пусть занимается, у нее завтра контрольная. Выносите лучше вещи.

— Цыть! — беззлобно прикрикнул Галушко. — Будешь указывать, женщина!.. Серега, ты садись на диван, чего встал?

Сергей сел, Галушко пристроился рядом. Саша сидела на противоположном конце дивана с учебником в руках и, казалось, была всецело поглощена подготовкой к занятиям.

— Серега, давай-ка это дело спрыснем, — проговорил Галушко, и у него в руках возникла невесть откуда взявшаяся бутылка водки.

— Извини, но не хочу, — покачал головой Сергей. — Я очень устал.

— Да за знакомство-то грех не выпить! — Галушко закрутил тощей жилистой шеей и часто заморгал своими выцветшими невзрачными глазками.

— Не приставай ты к человеку, господи! — донеслось опять из кухни. — Ему отдохнуть надо, привыкнуть… А ты сразу с бутылкой лезешь! Не успеешь, что ли?

— Я сказал: цыть! — Галушко слегка притопнул ногой и посмотрел на Сергея. — Ну, погнали? По малой, ага?

— Нет, — твердо сказал Сергей.

— Вещи вынесите! — сквозь шум воды выкрикнула Кира Семеновна. — Пусть человек отдохнет. Ночью, что ли, таскать будете?

Галушко раздосадованно вздохнул и пожал плечами.

— Ну, давай выносить, елки зеленые… Вот бабы вечно лезут, когда их не просят.

Они стали выносить вещи. Из маленькой комнаты в большую перекочевали: детский письменный стол, кушетка, пара полуразвалившихся стульев, несколько пыльных коробок. Нетронутыми остались ковровая дорожка ядовито-зеленого цвета, книжная полка на стене да трехстворчатый шифоньер у самой двери по причине своей фундаментальной громоздкости и отсутствия места во второй комнате.

— Вы уж нас поймите, — сконфуженно пояснила Кира Семеновна. — Если хотите, может, какую занавеску сделать, чтоб вас не беспокоить? Да мы, вообще-то, нечасто в шифоньер лазим… Сами видите — некуда его приткнуть.

— Пустяки, — проговорил Сергей. — Не обращайте на меня внимания.

Они стояли посередине опустевшей комнаты и молчали.

После некоторого задумчивого оглядывания комнаты Кира Семеновна сказала:

— Славка, стул один оставим ему, наверное? Хоть будет на что одежду сложить, так ведь?

Галушко без колебаний согласился и тут же приволок один из стульев обратно. Затем Кира Семеновна загнала его в чулан, что находился в прихожей, и он некоторое время там громыхал и матерился, но наконец вернулся обратно с видом победителя и с драной раскладушкой в руках.

— Во! — сказал он радостно. — Жить можно!

Потом они, кряхтя, долго передвигали и расставляли вынесенную мебель в другой комнате и распихивали по углам и закуткам хозяйское барахло. Во время этой церемонии Галушко предпринял еще две попытки подбить Сергея «пройтись по водовке», но тот был тверд как скала, что в немалой степени удивило хозяина. Когда они закончили, Сергей ушел теперь уже в свою комнату, прикрыл дверь и разложил скрипучую и дряхлую раскладушку.