Aerosmith. Жизнь на грани – самая откровенная автобиография рок-н-ролла

Потом The King Bees распались. В старшей школе я снова стал играть с Фрэнки Рэйем, парнем, с которым я и начал. Он играл на гитаре, и у нас получалось трио Strawberry Ripple – еще с нами был парень по имени Эллиотт Голдман. Мы пытались придумать название для группы, и мне пришла в голову мысль. Так мы и решили назваться.

Aerosmith.

Я постоянно писал это слово на своих учебниках и обложке папки. Моя бывшая девушка Патти Бурдон все твердит мне, что мы вместе придумали это название, пока сидели у нее в комнате и слушали альбом Гарри Нельсона Aerial Ballet, на котором была песня «Everybody’s Talkin’». Мы подумывали о прикольных названиях, и почему-то запомнилось что-то с Aero. Это не имело ничего общего с «Эрроусмит», романом Синклера Льюиса [опубликованным в 1925], который терпеть не могли читать в старшей школе.

Десятый класс я начал в старшей школе Рузвельта, затем родители переехали в Истчестер, где мне пришлось снова пойти в десятый класс из-за прогулов. Первые два месяца все было хорошо. В школе училось всего 700 детей, и они были там с первого класса. Очень сплоченная итальянская диаспора. Нужно было состоять в банде, а я был сам по себе. А это смерти подобно. Я снова стал прогуливать уроки, подделывая в дневнике мамину подпись.

Вскоре я оказался в десятом классе Академии Нью-Рошелла, частной школы. Там я подружился с другими ребятами, которых вышвырнули из обычной школы, и там же впервые попробовал курить.

Племянник директора был пареньком из Ньютона, штат Массачусетс, по имени Арни Пинстейн, и мы стали хорошими друзьями. На Рождество и другие каникулы я уезжал вместе с ним домой. Мы зависали на Гарвард-сквер, и вот там я влюбился в Бостон и всю эту местную тусовку, которая была гораздо более непринужденной и спокойной, чем в Нью-Йорке. Было это, наверное, в 1967 году.

В июне 1969 я окончил школу Торнтона Донована в Нью-Рошелле, и сел в оранжевый «Корветт» Арни, да умчал в Бостон, опустив верх и покуривая сигарету. Тогда еще меня ничего не тревожило.

Мы ходили на концерты в Fillmore East. Я видел, как The Who исполняют там альбом Tommy, и видел, как Allman Brothers записывают свой концертник с Джонни Уинтером из Texas на разогреве. Тем летом я посетил джазовый фестиваль в Ньюпорте, когда там выступали Led Zeppelin, Джефф Бек и Jethro Tull. Я видел, как Клайв Банкер играет с Tull, а Митч Митчелл играет с Хендриксом.

Потом был Вудсток. Я пошел туда с друзьями с единственной целью – увидеть The Who, но в итоге наглотался таблеток, отчего проспал почти все выступление. Вдруг меня поднимают Джерри Эллиот и Хоуи Брукс и бьют по щеке: «Джоуи! Проходи в себя, чувак! На сцене The Who!»

На следующее утро я проснулся под звуки того, что сотни людей стучали кухонной утварью и скандировали. А в центре, возглавляя это скандирование, стоял Стивен Талларико, как обычно в полном неадеквате.

Я ездил в Бостон при малейшей возможности. Отличный повод свалить из дома, и мой друг Арни жил с дядей, поэтому свободы нам хватало. Мы видели выступление The Yardbirds в «Бостонском чаепитии», The Hallucinations, The Peanut Butter Conspiracy, The Beacon Street Union. Я только начинал торчать от травы, колошматя как ненормальный по барабанам, пытался закадрить девчонок. Музыка, травка, секс, а мне все равно было мало. В колледж я идти не хотел. Хотел заниматься музыкой.

Осенью 1969-го я поступил в младший колледж Чемберлейн в Бостоне и взял с собой барабаны. Я устанавливал их в вестибюле дома 232 на Улице Содружеств, и парни в общаге слушали, как я практикуюсь. Затем я познакомился с девушкой по имени Грейси – она была соседкой девушки, которая встречалась с моим другом Джерри. Грейси была стремительной и привела меня в тусовку. Она стала мне настоящей подругой. Потом у нас, как и во всех колледжах Бостона, каждый год происходила студенческая забастовка. Но Чемберлейн был старомодным, чопорным бостонским местом, и когда мы с Джерри начали протестовать, нас тут же вышвырнули.

В общем, мы поселились в квартире по адресу Бикон-стрит, 855, и повесили на окно оранжевый значок «мир». Грейси с подружкой постоянно к нам захаживали, а потом все мы устроились на работу в страховую компанию Prudential Insurance Company в огромном небоскребе, который закрывает район Бэк-бэй, где мы жили. Я работал в отделе копирования, сидел возле аппарата весь день, умирал со скуки. Домой приносил 56 баксов в неделю и по-прежнему умудрялся неплохо отрываться, даже несмотря на то, что с наркотиками не задалось, потому что мы вечно принимали больше, чем продавали сами.

Со мной работал высокий чернокожий парень, звали его Крошка. Я познакомился с ним через подпольный мир наркоты нашей компании. Я слышал, что он музыкант, а потом узнал, что он не играет в группе, а поет в коллективе под названием The Unique Four. А секстет The Turnpikes выступал после них. Я упомянул, что играю на барабанах, мы разговорились, и как-то раз Крошка рассказал мне, что было бы реально круто, если бы на барабанах у них играл знаковый голубоглазый брат по цвету кожи.

В общем, я стал с ними репетировать и даже выступать, хотя они вряд ли понимали, чем занимаются. Но они подсадили меня на совершенно новый мир: Джеймс Браун, The Persuasions, Kool and the Gang. Они брали меня с собой и помогали с обучением. Мы видели выступление Джеймса Брауна в «Аполлоне» и The O’Jays в «Сахарной лачуге» в Бостоне. Это была мощная доза ритма и блюза, что сильно отличалось от британской музыки, которая мне нравилась.

Они меня многому научили. Мы репетировали только со мной и их вокалистами, и мне приходилось делать акцент на некоторых партиях, чтобы не выбиваться из ритма и приспособиться к их хореографии. Это была музыка темнокожих, и мне невероятным образом зашло. [Позже The Turnpikes стали диско-группой Tavares].

Немного с ними поработав, я слег с инфекционным гепатитом. Работал до потери пульса и просто загонял себя, пожелтел и заболел желтухой. Тринадцать недель лежал, не вставая, и 19-летие отметил в постели. После того, как меня выписали из больницы, пришлось три недели восстанавливаться в доме предков. Это было летом 1970-го, и моя семья улетела в Европу, поэтому приехала бабушка и кормила меня куриным супом, пока я медленно не пришел в норму.

У меня было достаточно времени сесть и подумать, чем я хочу заниматься по жизни. Когда родители вернулись, я сказал им, что хочу поступать в Музыкальный колледж Беркли в Бостоне, и, если они одолжат мне денег, я им все верну. Отец сказал подавать документы, и, если меня возьмут, он обещал помочь.

В общем, я поступил, и провел там недели три, начав в сентябре 1970-го. Жил я рядом с Беркли с парнем саксофонистом и гитаристом, и мы репетировали около шести часов в день. Это было все, чем мы занимались – все соблюдали дисциплину. Я был в группе гитариста. Над туалетом у него стоял метроном, один над кухонной раковиной, один в спальне, а еще один – в гостиной. Весь дом постоянно тикал, и мы все делали по времени.

В Беркли я пытался вписаться в коллектив, но сразу же наступил момент, когда мне это скорее вредило, нежели помогало. Я играл на барабанах симметричным хватом, потому что был самоучкой, а они хотели, чтобы я играл по-обычному. Я хотел брать уроки фортепьяно, но мне не давали, поэтому я расстроился и потерял интерес.

Вот тогда-то я и услышал, что в город приехал Рэй Табано, и сказал ему, что ищу группу. Он говорит: «Знаю я парней в Нью-Гэмпшире, они группу сколачивают. Тебе понравятся».

И мы договорились, что они меня заберут, и мы поедем к ним, и немного поиграем. Помню момент, когда Джо Перри вошел к нам в квартиру. Мы репетировали. На нем были темные очки, красные джинсы-клеш короче примерно на 10 см, и короткая неопрятная прическа. Он подошел, на мгновение встал позади меня, и я помню, как он улыбался и кивал головой. Мы собрали барабаны и поехали к нему в подвальное помещение Западного кампуса в Бостонский университет. Мне нравился Митч Митчелл, нравилось демонстрировать технику и показывать им, на что я способен. Я немного проиграл с Джо и Томом и вроде был еще клавишник. Стивена тогда с нами не было.

Попрощавшись с ними в конце дня, я решил, что это не мое. Неинтересно мне было.

Спустя несколько дней Джо позвонил мне и сказал, что у них что-то получилось: Парень из Нью-Йорка собирается приехать и вступить в группу. Я спросил: «Кто этот парень. Может быть, я его знаю?»

Джо говорит: «Зовут его Стивен Талларико». Я сказал им, что ходил с ним в школу. И вот появился шанс оказаться в группе со Стивеном – это же была моя мечта, которая могла сбыться.

Затем они рассказали об этом Стивену, и до него дошло, что, если я смогу нормально играть, он сможет заниматься тем, чем реально хочет – быть у сцены и выступать! Тогда он был точно таким же, каким является сегодня. А я дорожил солидной репутацией. «Я знаю Джо Крамера, – сказал он Джо Перри, – и знаю, что он классный барабанщик. А ведь он может стать нашим барабанщиком».

Вот так все и началось. К началу октября я переехал в дом по адресу Улица Содружеств, 1325.

2. Восхождение Aerosmith

Джо Перри: Помню, вернулся в домик к Стивену в Санапи, чтобы с ним поговорить:

– Слушай, просто приезжай и поиграем.

– Я не хочу играть на барабанах. Я хочу быть впереди на сцене!

– Отлично! Будешь, где хочешь. У нас есть парень, Джоуи Крамер, и он хочет играть на барабанах.

– Джоуи Крамер из Йонкерса? Я знаю Джоуи. Вот это, блядь, совпадение!

Затем Стивен сказал: «Не знаю насчет Тома Хэмилтона, может быть, я возьму Дона Соломона», или кого-то из других ребят, которые играли в группах Стивена. Но мне Дон не нравился, как и все остальные парни. Меня вся эта профессиональная кавер-группа не прикалывала, и я никогда не хотел играть в подобном коллективе. Кроме того, Том мне реально нравился как друг. Я даже не думал о том, хорошо он играет или плохо, потому что играть он умел, да и парень был хороший. Поэтому я сказал: «Ни хрена. Том с нами». На что Стивен ответил: «Ладно, тогда я хочу, чтобы в группе был еще Рэй Табано и играл на ритм-гитаре». Я сказал ему: «Что ж, чувак, если хочешь, так мы и поступим, но я не вижу необходимости во втором гитаристе».

– Ладно тебе, Джо, – сказал Стивен. – Ты же знаешь, что с двумя гитаристами сможешь гораздо больше. Посмотри на Beatles, The Stones, Fleetwood Mac.

В общем, я пошел на компромисс. Я бы мог сказать: «Да, а как же Хендрикс, Джефф Бек, Ten Years After – ведь все эти группы с одним гитаристом?» Я вернулся в Бостон и сообщил Джоуи, что Стивен в группе. На что Джоуи ответил: «Я в деле».

Том Хэмилтон: Именно Рэй Табано сказал: «Давайте возьмем этого Джоуи». Этот засранец умел играть! Он ходил в Беркли, но ушел оттуда, чтобы присоединиться к нам. Он все еще восстанавливался после гепатита; Рэй был единственным, кто не пил и не курил. Он, в отличие от всех нас, умел о себе заботиться.

В общем, Джоуи переехал в дом по адресу 1325, поселившись в одной комнате со Стивеном. Я жил в гостиной, где стояло пианино Стивена и кушетка, а это значит, я всегда, приходя домой, видел, как в моей комнате сидит какая-то толпа людей, курит и пердит в мои подушки. Джо Перри и Марк Леман спали в соседних комнатах, и мы жили так следующие два года – пятеро парней в одной квартире, а в кармане ни гроша. Стивен готовил бурый рис – он был на нем помешан – вот им мы и питались, томатным супом Campbell’s и арахисовой пастой, а еще сэндвичами с джемом. Когда с едой было совсем плохо, мы шли в супермаркет «Зайди и купи» (мы называли его «Зайди и спизди») и пихали парочку стейков себе в куртку. Надо же было как-то выживать! В те времена такое сложно было назвать воровством. Политически корректным термином было «присвоить».

Кто-то знал парня по имени Джефф Грин, он заведовал общежитиями Западного кампуса в Университете Бостона. На футбольный стадион выходили три высоких башни, буквально на той же улице, что и наша квартира. Джефф выделил нам отличную репетиционную базу в подвале и приглядывал за нами. Он давал талоны на обед, чтобы мы сходили в столовую общаги и хорошенько набили животы. Мы там репетировали, и было классно, пока не участились угрозы взрывов бомб. Всего несколькими месяцами ранее в бостонских колледжах произошел расстрел в Кентском университете – была всеобщая паника. В большинстве учебных заведений в июне прошлого года даже церемонию выпускного отменили, потому что всюду были протесты и митинги, и именно в такой атмосфере мы приехали в Университет Бостона. Мы играли, и кто-нибудь звонил и сообщал о заложенной бомбе. Раздавался тревожный звонок, и мы тащили всю аппаратуру наверх, чтобы ее не спиздили. Затем приходилось стоять на улице с 5 000 укуренными и сонными студентами, пока полиция проверяла общежитие на предмет заложенной бомбы. После чего приходилось снова все устанавливать. И так продолжалось несколько месяцев. Кому-то из нас приходилось каждую ночь спать в фургоне, чтобы нас не обчистили.

Джоуи Крамер: В какие-то дни мы репетировали, в какие-то приходилось ходить на работу. Но когда мы репетировали, всегда прерывались в 4:30 и автостопом мчали на квартиру, чтобы в 5 часов посмотреть по 38 каналу «Трех балбесов». Вся группа забивалась в комнату к Джо, где стоял телевизор, мы прилипали к экрану и ржали как ненормальные. Под мексиканским табаком трудно трезво оценить уровень юмора в фильме «Балбесы». Поначалу мы любили прикалываться друг с другом, говоря фразочками из «Балбесов». Я ходил и причитал: «Так тощна! Так тощна!», пока не сводил всех с ума.

Однажды, после очередного просмотра «Балбесов», мы собрались за столом и думали, как бы назвать группу. И впервые за многие годы, помню, написал эти слова на учебниках по математике и биологии в старшей школе, и вот таким образом в памяти всплыло название Aerosmith.

Том Хэмилтон: Надо было придумать название, которое так или иначе сочеталось бы с мощью группы и давало бы такое же ощущение бодрости, которое испытывали мы, играя вместе. И каждый сидел в комнате и пытался придумать какое-нибудь название. У нас были Spike Jones and the Hookers. Но слово «Spike» (копье) на сленге наркоманов означало шприц, а «jones» – пристрастие, поэтому такой вариант не подошел. Стиву понравилось The Hookers («проститутки»), но остальные его не поддержали.

– Как насчет Aerosmith? – и это от Джоуи, новичка нашей группы.

Я говорю:

– О нет, это же книга, которую нас заставляли читать в старшей школе. Слишком сложно.

– Нет же, – сказал Джоуи. – A-e-r-o…

Нам понравилось.

Первым делом мы написали это название на кипах сигаретной бумаги. Мы всегда колесили по Бостону в фургоне Марка Лемана, отдавая самокрутки Aerosmith автостопщикам в качестве примитивного мерча и демонстрации нашей общей жизненной философии. Именно на тех бумажках я впервые увидел название нашей группы.

Стивен Тайлер: На выходные я уехал домой в Йонкерс, сразу же после того, как в группу пришел Джоуи Крамер и мы придумали название. Спустя несколько дней мы с Джо Перри впервые сидели на его кровати и написали песню, которую называли «Movin’ Out» («Подальше отсюда»), и у меня реально было это ощущение. Не успел я войти в дом, как с порога сказал: «Мам, нам надо съехать из этого дома, потому что моя новая группа станет настолько популярной, что за нами будут подглядывать из кустов в окна, и везде будет детвора».

Она решила, что это смешно, но я знал, что так произойдет, и все увидят, на что мы способны. В глубине души я знал, что теперь это лишь дело времени.

3. Решающее противостояние в районной школе в Аптоне (Нипмак)

Джо Перри: Первые репетиции Aerosmith проходили в подвальном помещении Бостонского университета, и было ощущение, будто мы студенты, а Стивен – наш учитель. Он учил нас порядку и дисциплине, а мы его – энергии и необузданной мощи. Именно это и тянуло нас друг к другу в самом начале; на этом строятся отношения любви и ненависти, которые мы разделяем по сей день.

Я прекрасно знал, как выйти на сцену и отрываться. А Стивен умел сочинять музыку, творить, придумывать ритм, составлять программу на целое выступление. Мы начали писать нашу первую песню, «Movin’ Out», и так я научился сочинять, работая с ним. Он дал нам инструменты и не стеснялся требовать от нас то, что ему было нужно. Мы постоянно спорили друг с другом.

Том Хэмилтон: Когда мы сколотили группу, я был еще совсем «зеленым», неопытным, а Стивен был, мать его, Стравинским. У него потрясающий слух, и он слышал все мои ошибки, коих было немало. Критиковал он жестко. Аж страшно было. Было ощущение, что ты в рок-н-рольном учебном лагере для новобранцев, руководил которым старший полковой барабанщик-садист. За считанные дни я развил в себе комплекс неполноценности. И Стив чуть не свел Джоуи Крамера с ума.

Стивен Тайлер: Когда мы сколотили группу, в качестве упражнений начали играть песни Stones, и все играли одни и те же ноты. Ребята не знали, как приготовить и поддерживать ритм, поэтому пришлось научить их готовить и соблюдать такт. В качестве упражнения мы снова и снова исполняли партии «Route 66», что в итоге вылилось в песню «Somebody» на нашем первом альбоме.

Да, я был барабанщиком, и да, загонял Джоуи Крамера. Я учил его открывать хай-хет [тарелку], и церемониться было некогда. Я говорил им: «Знаете, почему Led Zeppelin такие крутые? Потому что каждый в группе играет одни и те же ноты, басист, гитарист, поэтому давайте-ка сделаем так же». Парни постоянно спорили со мной, но я заставлял их играть эти песни в качестве упражнений. «Оклахома – такой прекрасный город… Оклахома – такой прекрасный город…»

Я хотел донести до них мысль, что именно так группы и добиваются успеха! Именно к этому и надо стремиться. Раньше не было никаких метрономов, как сегодня. Барабанщик просто играл, а он, разумеется, всего лишь человек, поэтому нужно было над ним поработать, чтобы он не сбивался с ритма. А молодому Джоуи Крамеру это было сделать крайне сложно. Он любил разгоняться, особенно после соло. Потом возвращался к прежнему ритму, а затем снова разгонялся. Это для него большая проблема, даже сегодня.

Короче, я учил ребят, как быть группой. Они меня с тех пор за это ненавидят. Тебе смешно, но мы не раз поднимали этот разговор во время терапии.

Джоуи Крамер: Стивен превращал мою жизнь в ад! Благо, я ему это позволял.

Когда мы начали группу, между мной и Стивеном чувствовалась мощная связь. Мы знали друг друга со времен Йонкерса, и нас со Стивеном многое связывает. Он был очень хорошим барабанщиком, и я безмерно уважал его музыкальный талант и в общем был под большим впечатлением от этого парня, и для меня было в радость находиться с ним в группе.

Он постоянно до меня докапывался.

У меня было все необходимое и то, чего он хотел – навыки и талант, но Стивен хотел, чтобы я применил свои умения в другом направлении. Я хотел играть, как Митч Митчелл, а Стивен хотел видеть Джона Бонэма. Стивен замечал, что мне нравится играть, и он об этом мне говорил, но считал меня ленивым, и больше всего ему хотелось, чтобы я плясал под его дудку.

А он вел себя как сраный монстр. Сколько раз мы ехали вечером на выступление, сидели на заднем сиденье, и он говорил мне, что я жестко лажаю и пора взять себя в руки. За словом в карман он не лез, поносил на чем свет стоит, но таков был его характер, а я просто не давал ему втоптать себя в грязь.

Том Хэмилтон: «Сыграй основной тон аккорда, – орал Стивен. – Основной, блядь, тон!»

И мы довольно быстро сыгрались. Каждый друг у друга чему-то учился. Стивен учился тому, как Джо приходилось врубать свои «Маршаллы» на всю мощность, чтобы добиться нужного звучания. От Стивена мы большей частью научились динамике. А я даже слово-то такого прежде не слышал. Динамика означала играть громко во время сбивок, а во время куплетов снова наращивать мощь. Я-то многие годы играл на басу ради удовольствия, кайфовал от самого процесса, и плевать, что ритм кривой. Стивен впервые привил нам гармоничную дисциплину.

Типичный диалог Стивена и Джо:

– Джо, здесь нельзя играть эту ноту.

– Почему нельзя?

– Она неправильная.

– А мне нравится, как она звучит.

– Ну нельзя делать такой переход. Это неправильно!

– С хуя ли?!!

И честно говоря, с тех пор мало что изменилось.

Джо Перри: Если ты про то, чтобы увидеть нас в любой удобный день в каком-нибудь бостонском клубе, я напомню, что мы никогда не были бостонскими. Мы видели, как каждая вторая группа страдает синдромом «800 баксов в неделю за четыре выступления за вечер». Нам хватало амбиций и желания стать концертной группой и исполнять собственный материал. И мы начали с того, что вечерами по пятницам и субботам выступали в пригородных старших школах. Было два сета, половина наш материал, а половина – чужие песни вроде «Train Kept A-Rollin’» и «All Your Love», которые мы взяли с пластинки Джона Мейолла с Клэптоном. Мы играли «Peter Gunn» и «Honky Tonk Women», потому что их постоянно просила публика.

Стивен Тайлер: Последнее, чего мне хотелось – быть в бостонской группе. Раньше, если ты был из Бостона, ты либо исполнял народные песни с блюзом, либо тебе нравился более интеллектуальный рок, который я считал напыщенным и пафосным. Пластинки, которые были у нас на квартире, это Rough and Ready (Джефф Бек) и Machine Head (Deep Purple), Let It Bleed, Led Zeppelin II.

Еще в Нью-Гэмпшире у нас был агент, Эд Малхойт, который организовывал нам концерты в колледжах, лыжных базах и придорожных ресторанах, что было хорошо, потому что большую часть прослушиваний, которые мы нехотя проходили в Бостоне, мы с успехом проваливали. Владельцы клубов жаловались: «Слишком громко, и народ не может под это танцевать». Нам говорили: «А не знаете ли вы, парни, случайно, какие-нибудь песни Credence?», а мы отвечали: «Нет, не знаем». Меня все устраивало. Я семь лет выступал по барам – это мы уже проходили. Я не хотел исполнять чужие песни, но, когда у тебя новая группа, приходится притворяться, пока не начнет получаться.

Том Хэмилтон: Первое выступление Aerosmith состоялось в районной школе Нипмак в Хопкинтоне, штат Массачусетс, недалеко от места, где вырос Джо. В течение следующих двух лет мы выступили в каждой школе Массачусетса и Нью-Гэмпшира. Мы играли везде, где нас приходило послушать хотя бы 50 человек.

В школу Нипмак мы поехали на фургоне Марка, установили аппаратуру и отыграли там три 30-минутных сета, состоящих из песен Yardbirds, Beatles, Led Zeppelin, «Walkin’ the Dog», «Cold Turkey». Мы исполнили «Live with Me», «Shapes of Things» – все, что знали на тот момент, и даже то, чего не знали.

Рэй Табано: Еще до того, как мы стали играть концерт, я спустился в подвальное помещение, где у них находилось что-то вроде дома культуры. И увидел красивые мраморные и деревянные пьедесталы, очень красивые антиквариаты, так что мы со Стивеном после выступления стащили себе парочку, загрузили их прямо в фургон вместе с усилителями. Потом мы заметили симпатичные зеленые футболки «Нипмак» в открытом шкафчике, и «присвоили» себе парочку. Должно быть, мы решили, что нам недостаточно платят.

Первый концерт, большой дебют, выступление открыли песней «Route 66»:

Первый сет-лист:

Route 66

Snake [Rattlesnake Shake]

Happenings [Happenings Ten Years Time Ago]

Movin’ Out

Somebody

Think About it

Walkin’ the Dog

Live with Me

Great Balls of Fire

Good Times Bad Times

Train Kept A-Rollin’

Том Хэмилтон: После концерта в гримерке между Джо и Стивеном произошла первая серьезная ссора. Стивен говорит: «Джо, гитара у тебя звучит пиздец как громко. Я себя не слышу, и мне это мешает правильно петь. Убавь громкость, ты должен убавить громкость».

«Послушай! – отвечает Джо. – Чтобы добиться этого звучания, усилители должны звучать громко. Пока я не включу дисторшн, они звучат дерьмово. По-другому это не работает.

Это еще одна из тех серьезных проблем, которые не решены по сей день.

Джо Перри: Стивену казалось, что я всегда играл слишком громко, потому что, если играешь через «Маршаллы», для нормального звучания необходимо выставить определенную громкость. По сей день продолжается этот спор, война между громкостью инструментов и вокалом. Я выполняю свою работу, а для этого мне приходится звучать громко.

– Громкость убавь!

– Я не могу убавить громкость.

– У МЕНЯ КРОВЬ ИЗ УШЕЙ ЩАС ПОЛЬЕТСЯ!

Мне не хотелось это слышать. Я и так был разозлен, потому что Стивен украл футболку из шкафчика какого-то парня и пропихнул ее через сетчатый забор, и я спросил у него: