Aerosmith. Жизнь на грани – самая откровенная автобиография рок-н-ролла

И вот мы дома у Гая, репетируем. Приезжает Джо, подключает гитару и выдает самую умопомрачительную игру, которую я только видел в своей жизни! Он всю зиму репетировал как ненормальный и научился обращаться с «ручкой» тремоло, извлекал какие-то невероятно дикие звуки. Все тут же прервались. Мы просто стояли и, открыв рот, смотрели, как он нарезает соляки, и я понял, что Джо сделал приличный скачок. Не знаю, была ли это мотивация, либо время пришло, но буквально через десять секунд мы с Пухлым сказали, что Джо снова в группе.

Тот момент во многом показывает Джо Перри. Когда он решительно настроен, лучше не подходи близко к его капкану, а то ноги лишишься. И вот мы собрали группу заново и назвали ее The Jam Band. Выступали в Slope ‘N’ Shore и в различных лодочных ангарах возле озера, в домиках, в Яхт-клубе, на нескольких вечеринках, а позже стали главной местной группой в «Амбаре», и за вечер нам платили 30 долларов. Джон Магуайр то был в группе, то уходил, и некоторое время мы жили в каком-то летнем домике, который снимали его родители. Жили мы там с Робертом Грасмиром и Джоном Эндрюсом, которые таскали нашу аппаратуру и были нашими приятелями.

Если детство твое проходило на озере Санапи, было два места, куда тебя не хотели отпускать родители: в «Амбар» и домой к семье Талларико. Стивен Талларико был старше нас, один из тех, кто каждое лето становился местной легендой. Помню, мы не могли попасть в «Амбар» на выступление Chain Reaction, то ли потому, что были слишком молоды (туда пускали со своими напитками), то ли там яблоку было негде упасть. Поэтому мы слушали выступление, находясь на парковке. У группы был фургон, и мы наблюдали как парень руководит звуком, сидя в фургоне прямо на парковке. Для нас это была уже элита, Большая лига. Мы стояли на улице, слушали их и восклицали: «Охуеть!», потому что Стивен был настоящим профессионалом, и, если ты не слепой, невозможно было не увидеть, что однажды этот парень станет большой звездой.

Первое лето в Jam Band я, можно сказать, был предоставлен сам себе, потому что после постоянных ссор с отцом ушел из дома. Мама собиралась в Россию. Всю зиму я с ней разговаривал:

«Мам, летом я хочу отрастить волосы», на что она отвечала: «Ладно». Отец был в комнате, но валялся в отключке, и не понимал, что мы спорили о том, что я собираюсь отрастить волосы, поскольку, играя в группе, я зарабатывал деньги, а это своего рода летняя подработка. Как только мама уехала в Россию, отец положил на стол два доллара и сказал:

– А теперь иди и постригись. Сегодня же!

– Пап, подожди минутку, мы же договорились. Мне не нужно…

– Это мой дом. Ты решил перечить мне в моем же доме?

– Я не хочу тебе перечить, просто не хочу стричься.

– Сын, ты либо стрижешься, либо уходишь из дома.

И я совершенно спокойно сказал ему: «Ладно, я ухожу». И тем летом я выживал как мог. Оставался у друзей. К примеру, мог пожить у Джо. Не сказать, что его мама горела желанием приютить еще одного патлатого подростка, одержимого рок-н-роллом. Бывало, когда ночевать было совершенно негде, я оставался на улице.

Неподалеку находился обшарпанный дешевый отель, настоящий клоповник. Назывался он «Гавань», и меня туда взяли горничным за 2 доллара в час, плюс ночлег и питание. И остаток лета я прожил там: днем убирал номера, а вечером мы с Джо и Пухлым выступали. Иногда нас подвозили до Бостона, чтобы мы сходили на какой-нибудь концерт. Помню, свернули с 93-го шоссе, где Сторроу-Драйв поднимается в гору, и мы проехали прямо мимо спортивной арены Boston Garden, и Джо говорит: «Том, можешь себе представить, что когда-нибудь ты здесь выступишь?» Это была наша несбыточная мечта.

И где-то в августе, ближе к концу лета, мы выступали в «Амбаре», и на наше выступление пришел Стивен Талларико.

Джо Перри: Учеба моя закончилась в 1968 году, когда меня выгнали из-за длинных волос. Сегодня длинными волосами никого не удивишь, но в 1968 в стране была почти гражданская война, и, если у тебя длинные волосы, значит, ты не уважаешь государство. Это расценивалось как акт неповиновения. А мы ведь в юности занимались пиздец какими серьезными делами. Поэтому приходилось прибегать к разным хитростям. Три недели не моешь голову, затем приглаживаешь волосы бриллиантином[45] и прячешь за воротник. Я мыл голову, когда на выходные приезжал домой.

С предками мы из-за длины моих волос никогда не ругались, но в частной старшей школе меня чуть не выгнали из-за сигарет, и это стало последней каплей. Так или иначе, в выпускном классе я серьезно заболел и загремел в больницу. Волосы уже прилично отросли, были самые длинные в школе, может быть, даже во всей той части Вермонта. Когда меня собирались выписывать из больницы, кто-то мне сказал, что перед уроком истории – первым в расписании – меня подстригут. Я сказал, что этому не бывать, и возник конфликт ровно в полдень в первую смену. Я всем своим видом показывал, что иду на урок, но прямо передо мной возник директор и сказал: «Джо, с такими волосами в класс нельзя!» На что я ему ответил: «Тогда всего хорошего!» и ушел.

Пришел домой, зашел к себе в комнату, все взвесил и решил, что мне все это на хер не сдалось. Позвонил маме и психанул: «Мам, срочно приезжай! Меня все достало. Пожалуйста, приезжай и забери меня сегодня же!»

И она приехала и забрала меня. До выпускного я не дотянул всего три месяца. Взял двухнедельный перерыв, посидел дома, чтобы немного остыть, а потом решил, что последний класс доучусь в школе Хопдейла. Пришел туда, пожал руку директору, и он сказал: «Мы без проблем тебя возьмем. Если улучшишь оценки, то в июне выпустишься». После его слов у меня камень с плеч упал. И когда я выходил из кабинета, он сказал: «А, кстати, прежде чем прийти к нам в школу, сделай что-нибудь с волосами».

Надо ли говорить, что больше я туда не пришел? После обеда я сходил в отдел кадров Draper Division (отец по-прежнему там работал, но вскоре перешел в компанию Bell & Howell). Я отправил им резюме, а уже через неделю работал в литейном цехе. Было это ранней весной 1969-го.

Крупная компания The Rockwell Corporation в 1967 году выкупила ткацкую фабрику – огромнейшее фабричное здание из красного кирпича, обеспечив рабочими местами почти весь город. Меня взяли в литейный цех, где я за 2,38 $ в час – минимальную оплату – разливал жидкую сталь.

Восемь часов в день я света белого не видел, но мне там нравилось, потому что я хотел заработать на аппаратуру для группы. Вместе со мной на заводе трудились иммигранты из Португалии и Италии, большинство из них не разговаривали по-английски. А те, кто разговаривал, прозвали меня «хиппи», и стебались над моими длинными волосами. Поэтому постоянно приходилось иметь дело с этими неотесанными «латиносами» – они вынуждены были там работать, потому что другой работы у них не было. Эти парни были настолько мерзкими, что кидались в меня всяким дерьмом.

Поскольку ни умения, ни диплома у меня не было, меня определили на самую низшую, мать ее, работу в этих джунглях из раскаленной стали и песка: убирать всякое дерьмо, и я постоянно обжигался и резался, и в конце рабочего дня от меня жутко воняло. Приходя домой, я сморкался и вылетала вся грязь и пыль, которой дышал весь день. В волосах было полно песчинок из доменной печи. На заводе я здорово научился терпению. Иногда просто приходится жить день за днем. Спустя три месяца я стал доставать начальника цеха, чтобы тот нашел мне работу получше. Он спросил, умею ли я читать и писать.

И тут я задумался, что же я делал. Вернуться в школу я не мог. Я представлял, как пытаюсь прокормить себя и собрать музыкальную группу. Поэтому работал пять дней в неделю. Выкрасил свою комнату в красный и установил красные лампочки. Я стал зарабатывать достаточно денег, чтобы хватило на машину, небольшую тачку фирмы MG. В пятницу я уезжал домой, долго стоял под душем, затем садился в машину и ехал в Бостон.

Все тогда ходили в клуб «Бостонское чаепитие» на Беркли-стрит на Южной окраине. Открылся он в 1967 году и был бостонской версией Fillmore East или Avalon Ballroom в Сан-Франциско. Там находилась старая синагога. Группы выступали с психоделической светомузыкой, да и звуковая система там была весьма неплохая.

Там выступали все именитые артисты: Джефф Бек, The Doors, Big Brother Spirit, Led Zeppelin, MC5, The Who, а особенно Fleetwood Mac, английская блюзовая группа, которая фактически была завсегдатаем «Чаепития» в 1968 и 1969 годах. Их основатель и гитарист Питер Грин был невероятным музыкантом, сродни Эрику Клэптону и Джимми Пейджу. Я много раз стоял возле края сцены «Бостонского чаепития», пристально наблюдая за тем, как Питер Грин исполняет «Stop Messin’ ‘Round», «I Loved Another Woman», «Oh Well», «Searching for Madge» и «Rattlesnake Shake».

И в один из таких выходных я увидел группу Джеффа Бека. Должно быть, это было в конце в 1968-го. Там был Джефф Бек, Род Стюарт, Ронни Вуд и барабанщик Микки Уоллер. Я стоял прямо возле сцены, смотрел, как играет Джефф, и пребывал в полном благоговении. Любой, кто там был, не забыл первые шоу Джеффа Бека. Род Стюарт во время первой поездки в Америку был настолько стеснительным, что пел, прячась за усилителями. А уже на следующий день я снова вкалывал в литейном цеху. Смотрел на эту сраную груду металла и думал: «Вот такую я себе хочу гитару!» И я позвонил кузену, у которого был свой музыкальный магазин, и сказал, что как можно быстрее хочу Les Paul с золотым покрытием. Оказалось, что других они и не производили. Джефф играл на старой Burst 59-го года, но стали заново выпускать золотые. И я приобрел себе одну из первых, с кремовыми звукоснимателями с одной катушкой. Я прогнал ее через пару усилителей Fender, поставив их один на другой. Постоянно сжигал усилители, и приходилось покупать новые, но деньги были, потому что каждую неделю я немного откладывал, тратя все остальное на машину и бензин.

В общем, в этом цирке ужасов я проработал два года. Получил диплом об общем образовании. Если не можешь сдать на диплом после пяти лет в старшей школе – ты в полной заднице. Но я его так или иначе получил. Той зимой я устроился на куда более приятную работу в малярный цех – опасное суровое место, потому что это работа на производстве и еблом щелкать некогда: нужно быть расторопнее. Приходилось иметь дело с кислотными растворами и вредными парами, острым металлом – покалечиться проще простого. Вокруг меня ходят бедные работяги, полуслепые, а я думаю о том, как стать рок-звездой и сколотить группу. Просыпался утром, собираясь на работу, и даже кофе не пил, чтобы взбодриться. Ставил на вертак альбом группы Ten Years After и опускал иглу на песню «I’m Going Home», и этого заряда энергии мне хватало на весь день – я слушал и хотел так же, как они. Эта музыка играла у меня в голове, и я мог сам контролировать результат.

Все это напоминает мне о времени, когда я впервые попробовал «лечебный» напиток, прежде чем выйти на сцену однажды вечером, когда Flash выступали в доме культуры Хопдейла. Я выпил пару глотков Southern Comfort (ликерный виски) и вдруг мне казалось, что пока бутылка под рукой, мне все по силам. До меня вдруг это дошло, потому что я всегда был самым тихим парнем и болтался где-то позади, но содержимое бутылки придавало мне уверенности. Почему бы этим не воспользоваться? Теперь у меня было все необходимое: гитара, усилитель и бутылка.

Когда наступило лето 1969-го, я ушел с завода, чтобы поехать в Санапи и поиграть с Томом. Начальнику я сказал, что осенью вернусь, но он только рассмеялся в ответ.

Тем летом на наше выступление в «Амбаре» пришел Стивен.

Стивен Тайлер: Не помню, почему я пошел тем вечером в «Амбар» на выступление группы Джо. Ничего особенного я не ждал, как и моя телка, с которой я пришел. Но вот я увидел их, слушаю внимательно и думаю: «Вот оно. Полное дерьмо». Петь они не умели, даже толком настроить инструмент не могли, играли криво, одним словом, лажали.

Но… они были классными.

Ритм был лучше любого секса, который у меня на тот момент был. Они исполняли все мои любимые партии, темы из «Route 66» в середине «Let Me Love You Baby». Джо начинал играть вступительный рифф «Whole Lotta Love», но переходил в «Shapes of Things» (Yardbrids). Во время песни «Rattlesnake Shake» у меня случилось прозрение: Джо играл на гитаре так, словно на тебя несся локомотив. Энергия бешеная. Я смотрел на него, и складывалось ощущение, что Джо Перри и есть электрическая гитара. Я подумал: «Если я смогу направить его энергию в нужное русло, совместив с тем, что привил мне отец, т. е. классическое влияние, из этого может что-то получиться».

«Посмотри на этого парня…» В Джо я увидел родственную душу и понял, что мне с ним по пути. В глубине души я почему-то точно знал, что, если смогу слиться с ним в одном ритме и начать писать песни, мы сможем сочетать мое умение с их развязностью.

Я стал прислушиваться еще сильнее, когда они перешли к «Milk Cow Blues» с альбома Kinks. Играли они ужасно! Было так плохо, что было хорошо. Им было наплевать, их не интересовали правильные ноты. Главным было ощущение. Я знал, что за свою не столь долгую жизнь они, наверное, отрепетировали песен 30; из этих 30 для концерта они отобрали, может быть, 10: «Red House», MC5, «Gimme Some Lovin’», где Джо Перри сыграл такое безумное шоу, что сотряс весь амбар. Они исполнили песни Джеффа Бека с альбома Beck-Ola. Джо сыграл «Goin’ Home to See My Baby», и получилось лучше, чем у Ten Years After. Они были настолько потрясающими, что не замечали никого вокруг. После концерта я подумал: «Я годами играю с крутыми профессионалами, мы исполняем чужие песни, а эти парни – новички и, возможно, открыты для чего-то нового, а это именно то, что я ищу».

На следующий день после обеда я стриг газон в домике на Троу-Рико. Огромная газонокосилка очень громкая, но я услышал шум, а когда поднял голову, то увидел, как на подъездной дорожке в небольшой спортивной тачке сидит Джо Перри. Он в темных очках. Я заглушил мотор, подошел к нему и выдал: «Слушай! Может быть, когда-нибудь сколотим с тобой группу!»

Никогда не забуду, как сказал ему эти слова. Они по-прежнему где-то на деревьях и камнях в Троу-Рико. Они слышали, как я это сказал. Эти слова по-прежнему эхом отражаются в лесах у озера.

Не помню, что я ему еще сказал. Помню только, что сказал, как сильно мне понравилась его группа, и может быть, как-нибудь нам стоит попробовать поиграть вместе. Не знаю, почему мы не начали в тот самый момент, но я все еще выступал с Доном Соломоном, а Джо сказал, что ждет, пока Том окончит школу, чтобы переехать в Бостон и сколотить там группу. Но когда Джо уехал, мы решили, что как-нибудь соберемся и попробуем.

Пухлый Скотт: The Jam Band выпустили альбом. 30 августа 1969 года мы повесили два микрофона Shure над публикой в «Амбаре», и Боб Грасмир записал наше выступление на двухдорожечный катушечный магнитофон моего отца Concord: «Shapes of Things», «Let Me Love You Baby» и «Blues Deluxe», все песни Джеффа Бека; «Red House» (Джими Хендрикса), «Ramblin’ Rose» (MC5); «Gimme Some Lovin’», а еще «Milk Cow Blues». Альбом открывала песня Джеффа Бека «Rice Pudding», которую записала Элисса Джеррет на репетиции в доме группы, за «Амбаром». Мы сделали мастеринг ленты и перенесли на ацетат в студии AAA Recording в Бостоне. Психоделическую обложку [пламя, глазные яблоки, странные завитки] однажды вечером нарисовал бухой Джо. Мы выпустили около четырех копий. Настоящая кладезь для коллекционеров, мягко говоря. Нет, свою я не отдам.

Стивен Тайлер: После того как The Chain распались, у меня была группа Fox Chase с Доном Соломоном и кучкой других ребят, но, после шести лет выступлений по барам, так сказать, прошла любовь, завяли помидоры. В 1969 году эта группа распалась, и, должно быть, в начале 1970-го мы с Доном сколотили новую – William Proud. Название придумал парень Уилли, работавший в Трок-Маре в деревушке Такахо, штат Нью-Йорк; у него была заячья губа, и вся ребятня в Йонкерсе накуривалась и изображала его физиономию. Называлось это «Покажи Уилли». Я в William Proud играл на барабанах и пел, Дон Соломон отвечал за клавишные, Дуайт «Твитти» Фаррен играл на гитаре, а Рэй Табано – на басу.

Рэй Табано: После того как несколькими годами ранее я окончил школу, я какое-то время бомжевал в Калифорнии. Затем мы с женой посмотрели фильм «Ресторан Элис» (1969). Беркширы[46] в западном Массачусетсе выглядели замечательно, и мы сказали: «А давай туда переедем». И мы поселились в Стокбридже, и, являясь настоящими хиппи, открыли кожевенный бизнес. Затем перебрались в Бостон и открыли магазин кожи «Желтая корова» на верхней Ньюбери-стрит в районе Бэк-Бэй[47]. Мы вступили в известную коммуну Мела Лаймана[48], засветились в их подпольной газете Avatar и фактически растворились в бостонской музыкальной сцене.

Затем мы со Стивеном и Доном избавились от Фрэнки Рэя, который играл на гитаре в The Chain, взяв на его место Твитти Фаррена – «Полночника Дуайта», как Стивен его называл, и тот реально умел играть. Он исполнял «Come On» Джими Хендрикса и каждый раз срывал бурные овации. Я был бас-гитаристом, и мы выступали в странных заведениях Нью-Гэмпшира и Лонг-Айленда, исполняя «Back in the U.S.S.R.», «Love Me Two Times», «Bring It on Home to Me», «Bitch». Хорошая была группа, но Стивен хотел чего-то другого. Он хотел утяжелить звучание, попробовать что-то роковое, вроде Led Zeppelin. Ему это дерьмо в стиле «Битлз» изрядно надоело.

Стивен Тайлер: William Proud был нашей третьей и последней попыткой сделать карьеру. Мы выступали по барам и семь лет пытались чего-то добиться, но ничего не вышло. Мы играли в «Гепарде» на Таймс-сквер, пять раз за вечер – заплатили нам 500 баксов. Мы выступали в клубе «Спасение», который к тому времени уже переехал в Центральный парк, где теперь находится ресторан «Нирвана». Летом [1970-го] владельцы «Спасения» открыли клуб в Саутгемптоне, на Лонг-Айленде, и наняли William Proud в качестве «домашней группы».

Прикольно было зависать на пляже, мне это напоминало сцену из фильма «Выпускник» (1967), где присутствует «Миссис Робинсон», со всеми этими сексуальными разведенками, которые набрасывались на меня, на группу, даже при том, что рядом стояли их парни. Затем группа стала выгорать, и в один прекрасный вечер я сорвался. Мы весь день репетировали, пытались сочинять песни с парнем по имени Стив Эмсбек, который и пробил нам это выступление. Мы с ним написали песню «Somebody», и что-то начинало получаться.

За ночь до этого группа отрывалась и тусовалась, и нужно было отыграть 45-минутный сет – скука смертная. Я все смотрел на Твитти Фаррена, а он зевал, будто ему все это остоебенило. Затем «Beulah», наша звуковая система, стала давать сбой, и я смотрю, а Твитти снова, блядь, зевает, и думаю: «Вот дерьмо. Как-то все не так, все не то. Я зол. Нет. Я в ярости. Я на грани. Как мне покончить со всем этим – с меня довольно, мать вашу!»

Когда в следующий раз Твитти начал зевать, я перелез через барабаны и пытался влепить ему пощечину, потому что это крайне непрофессионально с его стороны. Я схватил его за шею и пытался задушить, но нас разняли. И вот это, друзья мои, стало концом William Proud. Я собрал шмотки, уехал той же ночью и доехал автостопом до озера Санапи, посмотреть, смогу ли найти тех парней, с которыми выступал в «Амбаре» прошлым летом.

Рэй Табано: Прежде чем уехать, Стивен сказал Дону Соломону:

– Послушай, Дон, я больше не хочу играть на барабанах. Мне это больше не в кайф, чувак. На хер все это. Я хочу быть вокалистом и все.

– Нет, ты не можешь, – ответил Дон. – Ты должен играть на барабанах. Ни один другой барабанщик, кроме Чарли Уоттса, не смог бы за тобой угнаться, потому что ты слишком скован и раздражен.

И Стивен говорит:

– Слушай, да кому нужны эти выяснения отношений? Я сам разберусь! Я ухожу!

Стивен говорит: «Послушай, Рэй, мы с этими парнями из Нью-Гэмпшира сколотим свою группу, Джо и Томом. Я слышал их в прошлом году, и они чертовски сыграны. Увидимся в Бостоне в сентябре, мы соберем эту группу, и она будет пиздец какой мощной». И на этом все. Утром он уехал в Нью-Гэмпшир, чтобы что-то там сколотить с этими двумя парнями.

Джо Перри: Я снова ушел с завода и отправился в Санапи, где The Jam Band каждое лето были «домашней группой» «Амбара». Джон Макгуайр ушел, так что у нас получилось что-то вроде мощного трио с Пухлым. Джон Конрад выделил нам старый фермерский домик, где можно было пожить при условии, что мы будем убирать в «Амбаре» и косить газон в Конрад-Мейнор, чего мы так и не сделали. Это была дряхлая лачуга.

С Томом Хэмилтоном у меня был серьезный план. Я накопил немало денег, купил машину MG и хотел поехать в Бостон и снять там квартиру, как только закончится лето. У нас был друг по имени Марк Леман, у него имелся фургон, и Марк автоматически превращался в роуди. Нашему барабанщику Пухлому было всего 15, поэтому мы не могли взять его с собой, и от этого на душе было больно, но появился Стивен. Правда, на барабанах он играть не собирался. Но именно тем летом он пришел к нам, и мы впервые собрались вместе.

Стивен Тайлер: Ты бы не поверил, если бы увидел, в каком клоповнике они жили. На полу дыры, окна разбиты, никакой изоляции – только дерево, и всюду осыпалась штукатурка. Второй этаж был для потрахушек, а на первом курили и пили пиво. Все было очень просто. Фактически мы ставили туда нашу аппаратуру, когда шел дождь. И воняло там ужасно. Я до сих пор иногда чувствую запах того клоповника.

Джо Перри: Одно из первых наших выступлений со Стивеном состоялось, когда Генри Смит устроил Стивену прослушивание в группу Джеффа Бека. Род Стюарт ушел, и Генри сказал: «Джефф Бек ищет вокалиста, Стивен. Запиши-ка ему что-нибудь, пока не поздно». Стивен попросил нас приехать в «Амбар», Генри поставил магнитофон, а мы подыгрывали. Ничего из этого так и не вышло, за исключением того, что после прослушивания мы со Стивеном стали джемовать. А через пару дней всерьез решили попробовать поиграть вместе. Пришлось пойти на хитрость, потому что Стивен был барабанщиком, а Пухлого мне расстраивать не хотелось, поэтому мы выждали несколько дней, а потом снова собрались и стали много играть.

Том Хэмилтон: К лету 1970-го группа Стивена уже не существовала. Стивен начал часто зависать в «Амбаре» и слышать, как мы играем. Осенью мы с Джо собирались переехать в Бостон, со Стивеном или без него, но Стив сказал, что хочет с нами, и мы ему ответили: «Тогда ты будешь петь, будешь нашим фронтменом». Пухлый ехать не собирался, и предстояло найти барабанщика в Бостоне.

Стив согласился, все рады. Потом Стив говорит: «Если я буду в группе, то хочу взять с собой Рэя Табано». Мы с Джо ему говорим: «Эм, ладно», и Джо говорит Стивену, что если с нами едет Рэймонд, то едет и Том. Не стоит забывать, что Стивен уже был опытным профессиональным музыкантом, а я только что окончил школу. Мое умение и музыкальные знания были ограничены, да и слух был ни к черту. Я брал лишь энергией и амбицией. Так я и протянул в первые годы группы – мне просто очень этого хотелось.

Стивен купился. Джо ему очень нравился, его огонь и запал. Стив привлек Джо своей музыкой и личностными качествами. Помню, они вдруг стали друзьями, и я был с ними, но одновременно сам по себе. Сошлись две очень родственные души, и оставалось только стоять и с изумлением наблюдать.

Джо Перри: То было увлекательное лето на озере. Жарко, красиво, и мы знали, что стоим на пороге чего-то важного. Элисса Джеррет на лето вернулась домой, и я всюду ее сопровождал. На тот момент мы не встречались, но там все сложно – мы знакомы с ней с детства.

Элисса родом из семьи музыкантов. Ее отец, Николас Бетроччи, сменил имя на Ника Джеррета, и играл на джазовом кларнете в собственном эстрадном ансамбле, с Билли Холидей и Диззи Гиллепси. Его сестра, тетя Элиссы, была певицей Фрэнсис Уэйн, которая работала в биг-бендах Вуди Германа и Чарли Барнета. Тетя Элиссы была замужем за композитором Нилом Хефти, автором музыкальной темы к сериалу «Бэтмен», хитом 1966 года. Родители Элиссы имели дом на озере, так что ее отец был знаком с отцом Стивена. Элисса фактически росла вместе со Стивеном, но на расстоянии.

Я ей очень нравился, но мы были просто друзьями. В Лондоне у нее был парень по имени Джо Джаммер, и на лето она вернулась домой. От меня требовалось возить ее на свиданки с другими парнями.

Элисса Перри: Я на озере каталась на водных лыжах, а еще в пинбол в «Якорной» играла. В Нью-Гэмпшире я была местной принцессой пинбола. Однажды, когда мне было 13 лет, я заметила, как Джо готовит пиццу. Он вообще должен был мыть посуду, но повар заболел. Джо был тихим парнем, в небольших очках и прической как у «Битлз», а выглядел так, что кроме пиццы его ничего не интересовало. Я заговорила с ним и узнала, что он только начал играть на гитаре. Я подождала его после работы, и мы стали часто зависать вместе. Никакой романтики – мы были как лучшие друзья. А осенью прощались и не виделись до следующего лета.