Aerosmith. Жизнь на грани – самая откровенная автобиография рок-н-ролла

На школу мне было плевать. Если я не сидел с гитарой у себя в комнате, то читал журналы про аквалангистов, потому что мне нравилась морская биология. В десятом классе оценки были настолько ужасными, что родители стали подумывать: мой единственный выход попасть в колледж – это частная школа. И пошел я второй раз в десятый класс, на этот раз в Академию Вермонта.

Наверное, я просто был необучаемым. Вот и связался в итоге с такими же неудачниками и чудаками, как я сам, и мы вместе сколотили группу под названием Just Us («Просто мы») после того, как парни разрешили мне порепетировать в подвальном помещении общежития. Затем я сцепился с комендантом, который приходил и буквально вырывал гитару у меня из рук, угрожая мне, что больше я играть не буду. Это классическая история о парнишке, одержимом мечтой или идеей. В общем, я продержался там почти до выпускного.

Летом мне, как и любому подростку, нужны были деньги. Стричь газон я терпеть не мог, поэтому устроился мыть посуду в «Якорную» – кафе-мороженое возле гавани Санапи. Помню, выглянул из окна и подумал: «О, это же Стивен Талларико!» Я видел, как его группа выступает в «Амбаре», и в нашем музыкальном автомате он включал песню «The Sun». Я с ним никогда не разговаривал, но знал, кто он. Все в Санапи знали. Он любил модные шмотки, которые покупал в Гринвич-Виллидж. Стивен приходил в наше кафе со своими группами, и они вели себя так, как им казалось, должны вести себя рок-звезды: бросались едой, шумели и вели себя крайне вызывающе, на них была одежда из дорогих бутиков, это было целое событие в нашем небольшом городке, жители которого смотрели на них как на местных рок-звезд. Потом парни уходили, а я шел к палатке и убирал за ними.

Все это время я играл в мелких группах. В частной старшей школе у меня была группа, мы там выступали на танцах, еще была группа дома в Хопдейле с Дэйвом Мидом, а также группа в Нью-Гэмпшире с Томом Хэмилтоном.

Впервые мы заработали хоть какие-то деньги в общаге у брата Дэйва в Амхерсте, штат Массачусетс. Дэйв звонит и говорит: «Если мы сыграем в этом общежитии, нас угостят пивом, каким мы захотим, а сверху еще и 5 баксов каждому дадут!»

Я помню, как слова непроизвольно соскочили с языка:

– О, ты хочешь сказать, нам за это еще и заплатят?

– Да! Поехали сейчас же!

Ну и мы загрузили свое шмотье в семейный «универсал» и потащились за 160 км в Амхерст, где выдали на суд местных зрителей кучу разного блюза. На барабанах был Дэйв Карчио. Там нам впервые заплатили, и мы могли считать себя группой. Назывались мы Flash, и Дэйв Мид стал пробивать нам выступления. Он говорил: «Я знаю, с кем можно поговорить, поэтому давайте за 50 баксов арендуем дом культуры; они приведут полицейских, и поставим кого-нибудь на вход продавать билеты. Устроим им свои танцы, а деньги поделим». Так продолжалось много лет. На самом деле, когда Aerosmith только начинали, Дэйв устраивал нам концерты в моих родных краях, а у Стивена был агент в Нью-Гэмпшире – там у нас тоже проходили выступления.

«Flash»[32] – это целая концепция, художественное движение 1960-х, которое возникло в Лондоне в 1964 году, когда творческая энергия Восточного Лондона (кокни) смешалась со стилем модников из Колледжа искусств на Кингс-роуд в районе Челси. Музыкальным фанатам «Flash» известен как стиль, который в основном касается игры на гитаре, но также сюда можно отнести специфические стрижки, искусство и кино. «Flash» – это взрывная нарастающая энергия, ослепляющая ярким белым светом. Это реакция и психоделический монотонный звук, где гораздо больше, чем нотки ритм-н-блюза. «Flash» – это то, как ты держишь гитару и двигаешься с ней, демонстрируя силу и мощь музыки. Олицетворением «Flash» был Джефф Бек, игравший на гитаре руками за головой, согнувшись и позируя, как первоклассный танцор.

В 1967 году в Бостоне я посмотрел фильм «Фотоувеличение» и у меня побежали мурашки по телу, когда я услышал эпизод с исполнением песни Yardbirds «Stroll On», переименованной для фильма версии «Train Kept A-Rollin’». Сам фильм «Фотоувеличение» – истинный артефакт движения «Flash», история фотографа моды в 1965 в свингующем Лондоне [прототип Дэвида Бейли[33]], который, возможно, (а может быть, и нет), случайно сфотографировал убийство. В фильме Микеланджело Антониони показаны его сюрреалистичные приключения во время самых модных музыкальных течений Лондона, и Yardbirds Джеффа Бека/Джимми Пейджа играют роль группы, а еще в картине появилась одна из первых полностью обнаженных сцен, а также джазовый саундтрек Херби Хэнкока. Это был и есть очень классный фильм, оказавший невероятное влияние абсолютно на все.

«Flash» был обрядом саморазрушения: Пит Таунсенд разбивает свою гитару перед оп-арт[34] задниками группы The Who, а Джими Хендрикс поджигает свою на летнем поп-фестивале в Монтерее[35]. «Flash» – это громоподобные бас-бочки Кита Муна и залпы тремоло. Кенни Джонс из The Small Faces со стрижкой под «горшок», а позже, мода на неопрятную «петушиную» прическу, как у Рода Стюарта. Это был новый вид музыки, безумной и кинетической, не попсовой. Это была наикрутейшая музыка 1960-х, вызвавшая небывалый интерес к новой английской сцене.

До того момента я был убежденным фанатом Beatles, часами проводил на заднем сиденье машины родителей по дороге в Санапи, сводя их с ума под песни Beatles, которые пытался понять. Мне «Битлз» представлялись четверкой беззаботных парней, а Rolling Stones были их теневой стороной, больше как банда, «Paint It Black»[36], мрачные и пессимистичные. Beatles бедного человека. The Yardbirds были глотком свежего воздуха, и Джефф Бек в невероятной степени повлиял на меня как на музыканта. Я годами учился, слушая The Yardbirds, Fresh Cream, Are You Experienced? A Hard Road (Джон Мейолл), а позже – альбом Джеффа Бека Truth и Ten Years After.

Сегодня Aerosmith по-прежнему исполняют песню «Train Kept A-Rollin’». Ее невозможно вывести из организма. Она у меня в крови с 1967 года, когда я играл в группах Flash и Plastic Glass: именно в ее составе я выступал на озере Санапи тем летом, и со мной на сцене был мой друг из соседнего Нью-Лондона, мистер Том Хэмилтон…

Том Хэмилтон: «Перестаньте шуметь».

Так говорит мой отец. Мы с братом, как обычно, собираемся на войну, сидя на заднем сиденье, а папа, обычно скупой на слова полковник ВВС, говорит нам затихнуть.

«Перестаньте шуметь!» В его словах не было злости. Просто мы вели себя очень громко: устраивали дома настоящий хаос или на полной мощности слушали альбомы The Ventures.

Я родился в 1951 году в Колорадо-Спрингс, штат Колорадо, где в то время базировался отец. Он родился в Чикаго и был ребенком периода Депрессии 1930-х годов. Во многом выживать он научился еще в детстве, и что-то передалось и мне, потому что я по сей день постоянно испытываю тревогу и крайне консервативен. Не забывай, что я вырос в Нью-Гэмпшире.

Во время Второй мировой войны отец был летчиком-истребителем армейской авиации, лидером эскадрильи в Бирме[37]. Для меня он был героем войны, и я вырос под огромным впечатлением от 8-й воздушной армии США. В детстве засыпал и представлял, что я воздушный стрелок на бомбардировщике «Летающая крепость» B-17. Чем я жил и что мотивировало меня в подростковые годы: Вторая мировая война, «Битлз» и фильм «Три балбеса» – три неотъемлемых составляющих моего детства.

В какой-то момент отец ушел из ВВС и занялся коммерческой авиацией, некоторое время летал на авиалайнерах «Констеллейшн»[38]. Было это чуть позже моего рождения. Но потом папа оттуда уволился и вернулся в ВВС, поэтому мы часто переезжали. Я никогда не слышал, чтобы он про это рассказывал. Мой отец олицетворяет понятие «стоический», но, наверное, у него были непростые отношения с ВВС, что напоминает мне о моих отношениях с парнями из Aerosmith. Мне кажется, все нам это близко – от любви до ненависти, как говорится, один шаг (Может быть, «ненависть» – слишком громкое слово).

Как бы там ни было, из Колорадо-Спрингс мы переехали в Вирджинию, потому что отец работал в Пентагоне. В сад я пошел на Кейп-Код, но через год мы переехали в Уэйленд, штат Массачусетс, в западном пригороде Бостона. Жили мы там, наверное, года три, где прошли лучшие годы моего детства. Район у нас был замечательный, всюду можно было кататься на велике, куча друзей, и я жил там, пока не пошел в третий класс. Это был классический пригород 1950-х с «грилем» на заднем дворике, а в гостиной из больших динамиков звучала музыка из фильмов «Юг Тихого океана» (1958), «Моя прекрасная леди» (1964) и песни Гарри Белафонте. У предков было полно друзей, и они до одурения устраивали вечеринки. Веселое было время!

Потом отец уволился из ВВС, и мы переехали в Уэстон, следующий наш городок. Я был не в восторге, потому что пришлось оставить друзей в Уэйленде. Тяжело было. Там я жил до шестого класса, и это был необычный период. Сначала я слег от скарлатины и чуть не отбросил коньки в военно-морском госпитале «Челси». До сих пор помню свои сны, как я бредил и мучился от невыносимой боли, когда глубокой ночью врачи сделали мне срочный разрез на лодыжке. Полагаю, они решили, что наркоз мне не требуется. Было ощущение, будто прижгли паяльной лампой, и шрам остался на всю жизнь. Потом на физкультуре в школе, играя в вышибалы, я сломал руку, и пришлось семь или восемь недель спать полусидя, мучаясь с гипсом. Мне было где-то лет 12–13. Помню, когда «Битлз» появились в передаче «Шоу Эда Салливана» в 1964 году, я был в гипсе.

Мой брат Скотт играл на гитаре и постоянно слушал The Ventures. У нас был корпус динамика в форме огромной миски, из которого отец смастерил что-то наподобие журнального столика – очень круто. Папа всерьез увлекался музыкой: Фрэнк Синатра и мюзиклы Бродвея, всякое-разное ему нравилось. Часто я читал о музыкантах, которых уважал: Поле Маккартни или Пите Таунсенде; и они рассказывали о том, что родом они из музыкальной семьи, а я думал: «У этих парней, в отличие от меня, есть огромное преимущество!» Стивен Тайлер, к примеру, вырос, сидя под роялем отца.

Мои же родители привили мне лишь любовь к музыке. Если предки не ставили свои пластинки, то брат слушал невероятных The Ventures. Затем появились «Битлз». Я стал скупать их синглы, приглашать друзей в гости, и мы пытались вникнуть в песни. У меня имелись два маленьких транзисторных радиоприемника Motorola, не больше чем пачка сигарет, которые я ставил на прикроватную тумбочку, пытаясь поймать нужную волну – получался реально крутой и громкий звук.

Короче, Бостон был «английским» городком, где тепло принимали британские группы. Я никогда не интересовался музыкой лейбла Motown или соулом – Джеймсом Брауном, в отличие от многих сверстников. Я как-то сразу от ливерпульских групп и Rolling Stones перешел к The Yardbirds и новой волне громких английских коллективов вроде Cream и Джеффа Бека.

Я пошел в старшую школу Нью-Лондона в Нью-Гэмпшире. Отец наконец уволился из ВВС и помогал своему брату (моему дяде) открыть фабрику Pine Tree Castings, где изготавливались детали для ружейного производства Sturm-Ruger. Фабрика принадлежала маминой семье. И мы переехали в старый желтый фермерский домик на углу Кантри-роуд и Малой дороги Санапи в Нью-Лондон, откуда простираются потрясающие виды на близлежащую гору Кирсарж. Картинка словно с открытки Нью-Лондона, но я был в шоке. Прежде я слышал только Beatles и видел только Бостон.

И когда я был подростком, приходилось ездить автостопом, либо просить у мамы машину доехать до Бостона. Я ездил туда втихаря, когда предки куда-нибудь сваливали. Если какая-то из моих любимых групп выступала в Psychedelic Supermarket, рок-клубе, бывшем гараже на улице Содружества рядом с площадью Кенмор, я на целый день уезжал в город и ходил в хэдшопы[39], еще до того, как попробовал травку. Просто хотелось знать, что происходит. В комнатах с ультрафиолетовым цветом пахло клубникой, лежали подпольные комиксы вроде Zap Comix и Fabulous Furry Freak Brothers Гилберта Шелтона из Сан-Франциско. Зарождалась полноценная новая культура, но в Нью-Гэмпшире о таком даже не слышали.

Я был наивным невинным парнишкой. До сих пор считал, что наркотики употребляют мерзкие и грязные типы, но потом сам поверил в байку с разумом (измененное состояние сознания), потому что она уже была тесно связана с музыкой. Также все это имело отношение к научной фантастике, сюрреализму и параллельным мирам – всему странному и паранормальному.

Are You Experienced?[40] Нет, но хотелось. Тимоти Лири[41] говорил: ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■, поэтому в конечном итоге мне хотелось понять, что это такое. Нужно было провести эксперимент. Правда, я ни разу не вырубался. Я считал, что это для неудачников. Не думал, что ко всему в жизни надо относиться издевательски.

Как это ни иронично, я и сам был тот еще неудачник и отщепенец. Поначалу мне реально нравилось в старшей школе, по крайней мере, до определенного момента. Я был в команде по теннису, участвовал в драматическом кружке, состоял в ученическом совете. Меня даже избирали. Я легко мог бы пробиться в так называемую «Политическую элиту», если бы хотел. А вместо этого я стал отращивать волосы, от чего попадал в неприятности, так что многим пренебрегал и еле-еле доучился. Я был вроде как умным парнем, который должен был учиться хорошо, но считал, что учеба – для задротов и зануд, которые тухнут по жизни и плывут по течению.

Потом мы с пятью девчонками закинулись таблетками, и я влип. Мы с девками отрывались в Нью-Лондоне и, видимо, вели себя крайне опрометчиво. Не помню, что произошло, но кажется, одна из девчонок рассказала маме. Помнишь скетч Ричарда Прайора[42], где он под препаратами забыл, как дышать? В общем, мама накатала заявление в полицию, и ситуация была непростой. Нас, конечно, не арестовали. Какой-то парнишка подошел ко мне в школе спустя пару дней и говорит: «Слушай, у тебя большие неприятности, чувак. Тебе лучше позвонить маме!»

Домой я пришел в 4 часа дня. Мама была в слезах. Только что к нам домой приезжала полиция, а потом копы вернулись и сказали мне, что накажут меня как несовершеннолетнего, который накормил пятерых девчонок таблетками. Полиция велела моим испуганным родителям не нанимать адвоката, потому что нам он не понадобится – это было дело без осложнений. Вспоминая свои фантазии, помню, проорал про себя: «ЛУЧШЕ ВАМ ПРЕДОСТАВИТЬ МНЕ СРАНОГО АДВОКАТА, МАТЬ ВАШУ, ПОТОМУ ЧТО МЫ ВЫИГРАЕМ ДЕЛО!»

Но не предоставили, потому что мы все боялись наказания, и вообще я сгорал от стыда, что пришлось так опозорить семью и настолько их напугать. Вероятно, это была первая «поимка» в той части Нью-Гэмпшира.

А произошло вот что: я, как «барыга», получил штраф 300 баксов. Девчонок штрафанули каждую на 100 баксов. Еще мне назначили комендантский час, который продлился полгода. Из теннисной команды меня выгнали, то же самое было и с драматическим кружком и ученическим советом. Меня чуть из школы не выперли, но у администрации разум возобладал над эмоциями.

Пришлось доказывать властям города, что я отработал свой штраф. Я начал косить отцовский газон, а потом меня взял на работу отличный парень, у которого был питомник в моем районе. Весь город смешивал меня с дерьмом, но парень сразу же меня взял, и я все отработал, на что ушла целая вечность, потому что 300 баксов тогда – как сейчас полторы тысячи. После этой истории все считали, что Том восстал против всего городка, даже я сам. Я был местным преступником. Если в Кингридж, местном горнолыжном курорте, случалось ограбление, все считали, что это сделали я и мои пятеро женщин-зомби. А еще мы, конечно же, ворвались в домик на снегоходах и взломали сейф. И все это в конце моего первого курса, весной 1969 года. Затем наступило лето, и Джо Перри вернулся из Бостона в Санапи. Каждое лето мы с ним собирали музыкальную группу, и таким образом я отрабатывал остаток штрафа: выступал вместе с Джо и «Пухлым» Скоттом.

Когда я был мелким, и мы жили в Уэйленде, у брата был «Фендер Стратокастер», и, должно быть, это первая электрогитара, на которой я играл. У него имелся двойной усилитель с эффектом реверберации, и когда брата не было дома, я прокрадывался к нему в комнату и врубал усилитель. Он был такой громкий, что пугал меня до усрачки, но я научился с ним экспериментировать. Затем брат научил меня первым гитарным аккордам, тем самым положив начало моего музыкального пути. Потом я уже учился сам. Думаю, гитара у меня была, но не помню, какая. Зато хорошо помню, что у нас был отличный альбом-инструкция «Играй на гитаре вместе с The Ventures», в нем была табулатура, по которой можно научиться играть «Pipeline» и «Walk – Don’t Run».

Первой купленной мной гитарой был бас Fender Precision. В какой-то степени Билл Уаймен[43] из The Rolling Stones был моим учителем. Я играл под песни «Under My Thumb» и «It’s All Over Now» и таким образом развил чувство ритма. Мой дядя подарил нам магнитофон Wollensack, и мы с братом стали делать на нем всякие прикольные штуки, накладывать один звук на другой, это была примитивная многодорожечная система. Еще было много статики: мы просто стряхивали ее набок и продолжали. В общем, я записывал себя на пленку и играл под это. Как-то раз мы с другом Гаем Уильямсом, гитаристом, записали себя на этот магнитофон, сыграли песню «It’s All Over Now», и, когда я потом послушал, просто охренел. Показалось, что звучит пиздато, и мне понравилось играть на басу.

Большинство учится играть на басу, копируя любимые группы и уча их партии, но я никогда этого не делал. Я просто учил аккорды и на этом останавливался, потому что мне было лень. Я придумал собственные басовые партии, которые звучали бы так, как я того сам хотел, но, наверное, я играл криво и не попадал в ноты. Правда, группы, в которых я играл, всегда делали ставку именно на «ощущения», а не точность. Мне была интересна перкуссия, и я считал басиста связующим звеном между барабанами и остальной группой.

До знакомства с Джо Перри я играл в Нью-Лондоне в группе Sam Citrus and the Merciless Tangerine[44]. Все хотели играть у них на гитаре, но уже и так было два гитариста, а группе требовался басист. Я хотел играть в музыкальном коллективе, и насколько мне было известно, мы были единственными в нашей части Нью-Гэмпшира, поэтому я одолжил у них бас-гитару, а брат дал несколько советов.

«Цитрусового Сэма» у нас не было, но одевались мы как мандарины. Нашей фишкой была оранжевая одежда. Мы покупали белую одежду, красили в оранжевый, как Кришнаиты, и выходили на сцену. Мой учитель французского играл у нас на клавишных, и свой первый концерт мы отыграли у него в общежитии. Мне 15 лет, мы пробираемся через пивные банки, и вдруг мой учитель французского превращается в совершенного психа, танцует на своих клавишных. И я подумал: «Ни хрена себе! Круто! Наверное, я теперь мужик!»

В общем, так я научился играть. И, кажется, следующим летом я познакомился с Дэйвом Скоттом, 12-летним барабанщиком, у его семьи был летний домик на озере. Мы с ним стали играть, и через него я познакомился с Джо Перри. Следующие четыре года каждое лето мы формировали какие-нибудь музыкальные коллективы.

Дэвид «Пухлый» Скотт: Я был года на 4–5 младше Тома Хэмилтона и Джо Перри, но, вероятно, на барабанах на тот момент играл дольше, чем они на гитаре. Мой старший брат был барабанщиком, позже он играл в группах Earth Opera и Seatrain по клубам Бостона и в три года он, возможно, посадил меня за барабаны. Я был старше своего возраста, но, когда объединился с Джо и Томом, мне было всего 12 лет.

Рядом с Яхт-клубом на озере Санапи у нас имелся летний домик, а Том жил в Нью-Лондоне. Знаю, что познакомились мы с ним на пляже Суниппи на вечеринке за игрой в бутылочку и болтали о музыке, подружились и говорили о том, чтобы как-нибудь вместе поиграть. Было это, может быть, году в 1966-м.

Следующим летом я познакомился с Джо. О нем я услышал от друга своего брата, который ходил в Академию Вермонта и сказал, что Джо – классный гитарист. И вот как-то раз я пошел к нему в «Якорную» и спросил, тот ли он Джо Перри, на что он ответил, что да. Я рассказал ему, что хочу играть в группе, а он ответил: «Отлично! Почему бы тебе тогда не прийти ко мне домой, и мы послушаем новую пластинку Джими Хендрикса Are You Experienced?, которую я купил».

Именно так мы и поступили: сели у него в комнате, поиграли на гитаре, восторгаясь пластинками Хендрикса, Cream и The Doors. Джо говорил спокойно, был приземленным парнем, только бунтарство в нем ощущалось чуть больше, чем в других. Во-первых, волосы у него были длиннее – необычно длинные – поэтому и выглядел он больше как бунтарь. С виду был суров, но таковым не являлся. Просто хороший парень, и, если ты исполнял музыку, тебе хотелось быть с ним в одной группе.

Вот так, летом 1967-го, в подвальном помещении дома моих родителей мы и сколотили коллектив Pipe Dream. В группу входили я, Джо, Том и подруга Тома из Нью-Лондона по имени Кэти Лоу. Она спела две песни Jefferson Airplane [ «White Rabbit» и «Somebody to Love»], которые тем летом исполняли все американские группы.

Том Хэмилтон: Предки у Пухлого были либеральными и разрешали нам репетировать в подвале. Тогда я впервые услышал, как Джо Перри играет на гитаре. Играл он на том же уровне, что и мы с Пухлым: криво и неотесанно, но мы кайфовали, потому что могли исполнять песни Stones и Beatles. Мы улыбнулись, поняв, что можем исполнить их от начала до конца, потому что все знали аккорды. Пухлый барабанщиком был так себе, но чувство ритма у него прекрасное, и играл он очень ровно, сильно опережая свой возраст и способности. В общем, мы кайфовали, и было здорово, потому что мы собирались сколотить группу и примкнуть к этой увлекательной музыкальной сцене. Нам нужен был певец, и мы взяли девчушку по имени Кэти Лоу, пела она очень хорошо. Они вместе с сестрой исполняли в местном колледже народные песни.

Это была Pipe Dream. Лето 1967-го. Выступали мы редко, но пару раз нас взяли на корабль, курсировавший по озеру. Время было невероятное, но потом, в конце августа, ночи стали холоднее, первые листья начали менять цвет, и все приезжавшие на лето уезжали обратно в Бостон, поэтому группу пришлось распустить.

Той весной я подружился с пареньком из моей старшей школы, звали его Джон Магуайр. Он играл на гармони, и у нас была группа-однодневка Plastic Glass, в составе которой мы выступали в школьном актовом зале. На мне была длинная ниспадающая мантия выпускника, которую я нашел в шкафу, а на шею я повесил цепь, которую сделал из колец для штор. Джон Магуайр был на пару классов меня старше. Он подсадил меня на блюз и R&B, познакомил с The Bluesbreakers, Джими Хендриксом и Cream. Он находился в куда большем контакте с агрессивной эксцентричной музыкой, нежели я, потому что в Нью-Гэмпшире о ней никто не слышал – не было ни радиостанций, ни журналов вроде Rolling Stone.

Когда летом 1968-го Джо Перри вернулся, мы снова сошлись и собрали Plastic Glass: я, Пухлый, Джо, а вокалистом стал Джон Магуайр. Он был серьезным парнишкой и не хотел отходить от блюзовых корней. Мы дали несколько незначительных концертов в Slone ‘N’ Shore на озере Плезант-лейк в Нью-Лондоне, где лыжный курорт Кингс-Ридж, и даже в «Амбаре» выступили. Мы исполняли «Peter Gunn», песню Fleetwood Mac, Yardbirds, Хендрикса, «Train Kept A-Rollin’», потому что Джо Перри очень нравился фильм «Фотоувеличение». Это было Лето «Ромилара», потому что подростки пили сироп от кашля. Не знаю, чем в нем заменили стандартный анальгетик, но психоделический эффект был. Ты выпивал эту дрянь и превращался в зомби.

В общем, в конце лета Plastic Glass распались, но мы бы и так развалились, потому что Джон Магуайр оказался пуристом и с презрением смотрел на наш порыв примкнуть к культуре «Флэш».

Джо Перри: Джон Магуайр фанател от блюза, был пуристом, а мы хотели стать рок-звездами. Сидели под деревом и обсуждали Бостон и где бы достать усилители побольше, и вообще, знаешь ли, заявить о себе.

А Джон причитал, истекая слюной от презрения: «Вы, серьезно, ребята, хотите напялить эти нелепые белые ботинки?» А дело в том, что все английские музыканты, которые нам нравились, носили ботинки «Капецио», больше напоминавшие балетки.

И мы ему отвечали: «Да! Именно так мы и хотим ходить». А Джон качал головой и причитал: «Нет, нет!»

Том Хэмилтон: Следующим летом 1969 года, когда пришло время снова собирать нашу группу, произошло одно интересное событие. Джон Магуайр там тоже был, но мы с Пухлым решили, что Джо играет слишком грубо. Зимой я играл на гитарах с другом по имени Гай Уильямс и реально было круто, поэтому тем летом мы с Пухлым сказали: «Джо, этим летом мы, наверное, будем играть с Гаем, а не с тобой». Джо смотрит на нас и говорит: «О, да? Серьезно?»