Aerosmith. Жизнь на грани – самая откровенная автобиография рок-н-ролла
Стивен Тайлер: Осенью 1967-го, сразу же после Лета любви[25], которое я провел в Санапи, практически нигде не играя, я просто зависал в клубах Нью-Йорка. Я снова стал играть на барабанах в трио The Chain вместе с Доном Соломоном и нашим другом Фрэнки Рэйем из Йонкерса. Рэй Табано хотел играть на басу, но Дон не желал его отпускать, потому что Дон умел левой рукой играть на бас-боксе Rhodes, как Рэй Манзарек из The Doors. Мы исполняли «Love Me Two Times» в Ondine’s и в The Cheetah, пять раз за один вечер, за 500 баксов. Затем садились в машину и той же ночью, после выступления, ехали закатывать студенческую вечеринку в Коннектикут или в какой-нибудь клуб в Вермонте. Жили как цыгане, постоянно кочевали и питались живой энергией рок-н-ролла.
Жизнь была гораздо труднее, чем можно было бы себе представить. Выходишь на сцену и думаешь, что сейчас грохнешься и сдохнешь, но каким-то образом находишь в себе запасные силы, которые помогают доиграть песню, затем еще одну, а потом еще одну. Учишься подпитываться этой энергией, и она становится твоей жизненной силой. Еда и сон уходят на второй план, а на первый – музыка и секс. Вот в кого ты превращаешься и готовишься к тому, что это надолго.
Это опасно. Лучше даже не пробовать!
Как-то вечером, в начале 1968 года, мы выступали в ночном клубе Стива Пола Scene на 46-й Западной улице с «Малюткой Тимом»[26]. Он исполнил «Tip-Toe Thru’ the Tulips with Me», и мы охренели. В клубе The Scene английские рок-звезды отдыхали по-королевски. Как-то раз туда заглянул Пол Маккартни, а следующим вечером пришел Джими Хендрикс. Я, выпивая ром с колой, увидел Мика Джаггера.
Занк Бакер: После «Лета любви» озеро Санапи наконец накрыло, но в 1968 году всех накрыло с лихвой: безумное лето, вокруг полно школьных выпускников и студентов колледжа, у которых рюкзаки то и дело шуршали. Все тогда принимали, преследуя миф о «расширении сознания». The Chain были в городе все лето, жили в Троу-Рико.
«Амбар» достиг пика популярности. Джон Конрад был словно отец для местной безумной молодежи, брал нас к себе, когда дома были проблемы, всегда развлекал группами из Гринвич-Виллидж и Коннектикута. В The Chain был лучший вокалист, но были также Dario’s Trip, The Third Grade, The Avanties и The Deadbeats, потрясающая рокабилли-группа с гармошкой: шестеро ребят приезжали в клуб на собственном катафалке. Еще была группа Plastic Glass, но сомневаюсь, что хоть раз слышал, как они играют. Я знал про них только потому, что барабанщик, «Пухлый» Скотт, одолжил у меня установку. Я спросил его, кто еще играет в группе, и он ответил: «Джо Перри и Том Хэмилтон».
Стивен Талларико жил с кузеном Оги в маленькой лачуге в Троу-Рико, но обычно я видел его в доме его родителей. Его мама открывала дверь, а Стивен стоял за спиной и затягивал самокрутку, ловко пряча ее в ладони, когда мама поворачивалась. Он брал Джип у дяди Эрни и отвозил нас к ЛЭП, где мы курили в лесу, и, зная Стива, потом приходилось идти домой пешком, потому что бухой Стивен на Джипе в лесу явно не внушал доверия.
Как-то вечером тем августом я сказал Стивену, что уеду из города и займусь продажами в Калифорнии. То было время, когда общество еще не порицало представителей данной профессии. А мне тогда это было необходимо.
И Стивен говорит мне что-то вроде: «Занки, чего ты хочешь этим добиться?»
А я ответил: «Хочу быть как Джесси Джеймс[27]».
Он немного подумал, а потом сказал: «А я хочу быть Джимом Моррисоном».
И на этом мы разошлись и погнались за своей мечтой.
Генри Смит: В сентябре 1968-го The Chain перебрались в Бостон. Питер Стал из Chain Reaction ходил там в колледж, и группа поняла, что в Нью-Йорке будет пробиться очень сложно. В Нью-Йорке было тяжело устроиться на работу, только если ты не был кем-то важным; Нью-Йорк скорее был местом, где можно поиграть уже после того, как ты где-то себя зарекомендовал. И началась долгая ссылка Стивена. Сомневаюсь, что следующие три года он выступал в Нью-Йорке. Тем временем в Бостоне было полмиллиона студентов, но местной рок – или рок-н-рольной сцены не существовало. Город славился скорее фолком или блюзом. Но Стивен и Дон Соломон решили туда переехать. Благодаря Нью-Гэмпширу у них уже была небольшая армия поклонников. Я был на гастролях с Yardbirds, так что мы с братом арендовали «Квартиру ноль» по адресу Кент-стрит, 39 в Бруклайне, рядом с Бостонским университетом, вместе с нашим другом Джимом Карриером. Фактически это был подвал, но мы переделали его в жилое помещение. Стивен тоже там немного жил, когда мотался между Бостоном и Нью-Йорком.
В конце года мне позвонили из Англии с новостью о том, что Джимми Пейдж превратил The New Yardbrids в новую группу под названием Led Zeppelin. В конце года они приехали, и мы сразу же отправились в их первый тур по Америке.
Стивен Тайлер: Кажется, примерно в это же время Генри Смит сказал нам, что поедет в тур с Led Zeppelin. Я был опустошен. А кто на следующих выходных будет устанавливать мои барабаны в Murray’s Clam Shack в Братлборо, штат Вермонт? Потом до меня дошло, что стоит порадоваться за Генри. Куда лучше, чем если бы он полетел на луну с Нилом Армстронгом на «Аполлоне», полном детей! К тому же, по крайней мере, я знал, что в следующие два года у меня будет достаточно тарелок и барабанных палочек, потому что Генри будет отдавать мне все, что выкинул Джон Бонэм.
В начале 1969-го я жил на 21-й улице в Нью-Йорке с красивой тусовщицей по имени Линн Коллинс, параллельно я играл в своей группе в Бостоне. В конце января Led Zeppelin дали концерт в «Бостонском чаепитии», и я пошел на них, а заодно увидеться с Генри Смитом. Сидел, скрестив ноги в конце зала, курил, и ждал, покажет ли себя Джимми Пейдж, поскольку ажиотаж вокруг Led Zeppelin был немалый. Спустя пару часов Led Zeppelin сыграли весь свой первый альбом и у них закончились песни, так что пришлось исполнить парочку композиций Элвиса Пресли, потому что со сцены мы их не отпускали. Когда я услышал середину «Dazed and Confused», даже прослезился. Динамика и сила песни были невероятными! Она напоминала прелюдию, секс и кульминацию. Led Zeppelin были как хороший секс, и композиция была настолько мощной, что я не сдержал слез.
Уже через час после выступления Led Zeppelin снова заставили меня пустить слезу, на этот раз все было куда менее прозаично. Джимми Пейдж вышел из гримерной с красивейшей девушкой в обнимку. Я бы, конечно, за него от души порадовался, если бы это не была Линн Коллинс, девушка, с которой я тогда жил, и я уже начал представлять, как мои шмотки летят из окна в переулок на 21-й улице. Но Джимми Пейдж был на сцене настолько охренительным, что я на него обиду не держал.
Спустя несколько недель в Нью-Йорке я встретился с «Жеребцом Генри», как его называли парни из Zeppelin, и он отвез меня в студию Джими Хендрикса, Electric Ladyland, где его группа записывала второй альбом. Генри был барабанным техником Джона Бонэма, в студии никого не было, и я сел за установку Бонзо. Твою же мать! Я сам был в то время барабанщиком и чувствовал его мощь, просто сидя за барабанами. Чуть позже я снова встретил Джимми и стрельнул пару сигарет у парня, который к нам забежал.
Кажется, ближе к ночи мы отправились отстраивать звук в «Мэдисон сквер Гарден», где тем вечером выступали Led Zeppelin. Когда я туда приехал, команда их дорожных техников и работники профсоюза ужинали, а сама группа еще не приехала. Сцена была пустой, в зале было 19 000 мест. Тишина оглушительная. Я вышел и лег у края сцены, свесив голову. Меня переполняли мечты и желания рок-н-ролла, я представлял, как путешествую по земле, насилую и граблю, переодетый в посла рока. И я сказал себе: «Когда-нибудь моя группа заполнит этот чертов зал до отказа!»
10. Веселый уголокСтивен Тайлер: Тем летом в Вудстоке должен был состояться большой рок-фестиваль. Мы с Доном Соломоном и Рэйем Табано поехали на «универсале» и приехали на территорию километрах в 80 от Вудстока, штат Нью-Йорк, на день раньше, 12 августа или где-то так. Кроме нас не было еще никого. Я заговорил с английским акцентом и сказал охране, что мы – группа Ten Years After, и нам разрешили заехать на территорию. Мы припарковали тачку, поставили палатку на холме, где коммуна «Свиноферма»[28] разбила полевую кухню.
Вудсток. Нам снесло крышу. Всем снесло. С первого же дня жди катастрофы! Несколько вертолетов сбрасывали в сетках хот-доги прямо на Свиноферму, где готовили только бурый рис. Поскольку холодильников не было, огромные горы хот-догов вскоре стали гнить, а это не прикольно, когда ты под кайфом, а я был под кайфом. Еще у них был грузовик, полный неиспользованной кухонной посуды, и однажды утром я стал отбивать ритмы на кастрюлях и сковородках. Спустя десять минут этим занимались вместе со мной уже 35 человек. Через час нас было уже две сотни. Мы стали страдать такой хренью по утрам, напоминало племенной ритуал или один из мужских клубов Роберта Блая. Стало весьма шумно.
Между нашим лагерем и сценой был короткий проход, который назывался «Веселый уголок». Ночью там светились гирлянды, обвитые вокруг деревьев, чтобы было видно дорогу. Атмосфера была темной. В небольших палатках продавали трубки, сандалии и прочие штуки. Один парень продавал табак. У него был огромный рисованный плакат, на котором демон курит трубку, и мне это настолько понравилось, что однажды вечером я его спиздил, пока парень смотрел выступление The Band или The Who.
На следующий день у нас закончились деньги, а у этого парня был большой пакет барбитуратов, и мы пошли к нему в палатку, Рэй Табано вырубил его, мы схватили трофей и побежали обратно. Потом кто-то спиздил нашу крышку бензобака, и, конечно же, пошел дождь, вода попала в бак, и теперь мы уже застряли там навечно. Уехать мы не могли, даже если бы очень хотели. Таким образом мы провели там пять дней мира и любви вместо трех. Приехали на день раньше, а уехали на день позже.
В общем, когда все закончилось, я вернулся на озеро Санапи немного отдохнуть. На следующей неделе произошло событие, которое изменило абсолютно все.
Занк Бакер: Я к тому времени уже жил в Калифорнии, со Стивеном не общался, да и отошел от музыкальной тусовки Санапи. Первые несколько месяцев в Южной Калифорнии мы с другом чуть с голоду не подохли, пока случайно не познакомились с крестным отцом мексиканского табака: нам положили больше оговоренного, а мы честно вернули излишки. В три часа утра к нам домой в трущобы приперся здоровый кубинец с телохранителем; вместо того, чтобы нас прикончить, он рассказал, что прошел слух, будто в Восточном Сан-Диего появились двое чокнутых гринго[29], которые не стали молчать. «Че вы хотите, парни? Че умеете? Столько-то товара в недельку пойдет? С этого момента вы, ребята, мои верные помощники».
Через полгода мы разбогатели.
В августе 1969-го мы загнали гору таблеток, полученную от членов «Братства вечной любви» в Лагуна-Бич. Мы поехали на Вудсток, где продавали психоделики. Но доехали только до Нью-Джерси, где познакомились с девчонками и пропустили фестиваль. Неделю спустя я приехал в Санапи, и в субботу вечером зашел в «Амбар» посмотреть, кто сегодня выступает. Это была группа The Jam Band: Пухлый Скотт на барабанах, Том Хэмилтон на басу, и Джо Перри на гитаре. Они были моложе меня: самому старшему из них, Джо, было всего восемнадцать, но Джон Конрад сказал, что они крутые, поэтому я решил остаться до конца выступления.
Там еще была сногсшибательная красотка. Звали ее Элисса Джеррет, ей было шестнадцать, и она сказала, что она подруга Джо Перри. Я дал ей немного покурить, а позже, когда группа собиралась выходить на сцену, освободил ей место на лавке рядом со мной возле сцены. И я почувствовал, как с другой стороны кто-то пытается влезть. Стивен Талларико! Мы обнялись, свет в зале погас, и The Jam Band начали играть.
Прошло две минуты, а эти парни уже меня поразили. «Red House» Джеффа Бека, «Ramblin’ Rose» MC5. Вот он, Джо Перри: длинные волосы, закрывающие глаза, черные очки в толстой роговой оправе – очень странный, но харизма бешеная, когда он пел. Затем они перешли к «Rattlesnake Shake», и весь «Амбар» ходил ходуном. Джо даже гитару настроить не мог, но группа начала тот самый медленный тягучий рифф Fleetwood Mac, и я увидел, как Стивен раскрыл рот от изумления. Он побледнел и не мог от Джо глаз оторвать. The Jam Band брали даже не талантом, а магией на сцене, и Стивен почувствовал это, как только их увидел.
The Jam Band закончили «Rattlesnake Shake» с грохотом, и публика ревела и аплодировала. Мы со Стивеном и Элиссой встали и танцевали вместе со всеми. Том Хэмилтон и Пухлый были мокрыми от пота, но Джо выглядел спокойным, крутым и собранным, игнорируя всех, кроме Элиссы – эту красотку просто нельзя было не заметить! Я посмотрел на Стивена, а он – на меня. Это был тот самый момент. Что-то щелкнуло. Это маленькое чудо произошло в старом амбаре в отдаленном уголке Соединенных Штатов летним вечером в период между фестивалями «Вудсток» и «Альтамонт» в 1969 году, и на свет появилась Великая американская группа. Вот что происходило. Когда The Jam Band начали следующую песню, Стивен наклонился ко мне и сказал: «Занки, это будет моя следующая группа!»
Исторический вечер. В итоге Джо Перри забрал Элиссу домой, она все еще была под кайфом. На следующий день она приплыла на лодке к пирсу Джо с огромной набитой сеном головой лося, с которым она плавает по озеру. Когда тем же вечером я пришел в дом к The Jam Band за «Амбаром», Джо несколько секунд сердито на меня смотрел, а потом спросил:
– Чувак, ты че с Элиссой сделал?
Я остановился, перевел дыхание и ответил:
– Дал немного кислоты.
– Думаешь, бля, это смешно?… Слуш, а как тебе Sweethearts of the Rodeo[30]?
Глава 2. Flash! или Джо Перри с Томом Хэмилтоном в «американской группе местного разлива»
«Я считаю себя хард-рокером, приверженцем традиций»
– Джо ПерриХопдейл, штат Массачусетс, расположен в долине реки Блэкстоун, километрах в 50 к юго-востоку от Бостона. Это маленький городок с церквушкой на лужайке, будто нарисованной в 1950-х годах художником Норманом Роквеллом для обложки газеты Saturday Evening Post.
Хопдейл был основан как утопическое сообщество в 1840-х, во время национального духовного возрождения под названием «Великое пробуждение»; вдохновением этому послужило приехавшее из больших городов в сельскую местность движение коммуны, основанное на философском трансцендентализме, проповедуемом в Конкорде Ральфом Уолдо Эмерсоном и его другом Генри Дэвидом Торо. Двадцать восемь основателей Хопдейла поселились на территории 3200 акров в милфордском районе «Дэйл», штат Массачусетс, организовав фермерское хозяйство и легкую промышленность.
Двое братьев, Эбенезер и Джордж Дрейперы, запустили производство автоматических ткацких станков для текстильной промышленности в городах Лоуэлл и Лоренс, где изготавливали ткань для всей страны. К 1856 году коммуна развалилась, и ферма перешла в собственность братьев Дрейперов. К 1880-му Корпорация братьев Дрейпер насчитывала 3000 рабочих, а также использовала политическое влияние, чтобы отделиться от городка Милфорда. Братья Дрейперы назвали свой новый городок Хопдейл, потому что у мигрантов, десятилетиями приезжавших в Америку, он был известен как «Долина надежды». Здесь они смогли найти работу и начать новую жизнь.
Сегодня Хопдейл – красивый пригород с публичными концертами групп, парадом Малой лиги и тихими улочками, по которым детвора катается на велосипедах. Он больше не является рабочим поселком. Сегодня это – соседская община рядом с Бостоном, очень тихая и удаленная. Время здесь застыло. Описывая местную атмосферу, жители используют слова вроде «домашний» и «убежище». Хопдейл – подходящее местечко, если вы присматриваете себе идеальный американский городок. Джо Перри вырос здесь, прежде чем в сентябре 1970-го основал Aerosmith, американскую группу местного разлива.
1. FlashДжо Перри: Семьей моего отца, Перейры, были рыбаки с португальского острова Мадейра – простые люди, жившие в деревенских домиках с грязным полом, пока не переселились в Массачусетс, где было полно работы в сфере рыболовства и текстильной промышленности. Мой дедушка, Джозеф Перейра, оказался в Лоуэлле, штат Массачусетс, городке текстильной фабрики к северу от Бостона, там и родился мой отец, Энтони Перри. У папы было тринадцать братьев и сестер, большинство из которых умерли еще молодыми, что раньше считалось нормой.
Во время Второй мировой войны отец служил в армейской авиации, потом выучился на бухгалтера и познакомился с моей мамой, Мэри Урсилло, чья семья родом из местечка возле Неаполя на юге Италии. Думаю, именно отец поменял фамилию на Перри. Он хотел примкнуть к послевоенному американскому обществу. В доме не говорили ни на португальском, ни на итальянском, потому что папа с мамой хотели, чтобы мы с сестрой Энн выросли американцами. Поэтому, в отличие от некоторых моих итальянских кузенов, я в какой-то степени лишен своего наследия, этнической составляющей жизни моих предков.
В начале 50-х отец работал в компании Draper Corporation, и семья переехала в промышленный городок Хопсдейл, штат Массачусетс, где мы с сестрой выросли. Мы жили в доме, построенном компанией для своих работников, большинство из которых были иммигрантами из Италии, Ирландии и Португалии. Мои родители были известны в нашем городке. Мама преподавала физкультуру в государственных школах, а отца несколько раз избирали местным казначеем. И хотя по большей части Хопсдейл считался протестантским городком, мама воспитывалась в католической семье. Я посещал уроки катехизиса, ходил на причастие, миропомазание и тому подобное, хотя, в отличие от некоторых моих родственников, ходить в церковь меня, безусловно, не заставляли.
В любом случае священник из меня получился бы паршивый.
У нас была совершенно обычная семья. Мы загружались в машину и устраивали семейные вылазки в Новую Англию и Канаду. В День ветеранов отец отвозил нас на Форт-Девенс[31], чтобы посмотреть на тяжелую военную технику, стоявшую у них на территории: танки, машинную артиллерию, пулеметы, базуки. Поэтому моя любовь к оружию началась еще в детстве. Многие забывают, что наше поколение выросло с оружием. Каждый американский ребенок к десяти годам умел стрелять из винтовки 22-го калибра.
В подростковом возрасте я отдалился от отца. В молодости у него обнаружили рак, он перенес серьезную операцию и, безусловно, тащил на себе огромный груз боли. Когда я пошел в школу и стал плохо учиться, пропасть между нами стала еще больше. Я хорошо помню, как время от времени папа играл на своей гармони композицию «Turkey in the Straw», но на этом все. Так что я как бы погрузился в собственный мир.
В комнате у меня стояло радио Heathkit, которое дал отец. Там были короткие волны и настроен АМ-диапазон – нужные мне бостонские станции WBZ и WMEX, где крутили рок-н-ролл. У меня до сих пор есть это старое радио, благодаря которому в моей жизни появились Роб Орбисон и Тина Тернер.
Когда я был маленьким, на День благодарения и Рождество мы ездили в гости к родителям отца. Был там «дядя», близкий друг семьи, который доставал стоявшую за диваном самодельную укулеле (гавайскую гитару) и играл. Я всегда просил его сыграть, а сам смотрел на его руки. Меня завораживало то, что он делал, и это было реально круто. Потом, когда мне исполнилось шесть, молодой парень, живший через забор от нас, приглашал к себе друзей, и они играли ранний рок-н-ролл – «Don’t be Cruel», «Rock Around the Clock», «Tutti Frutti», то, что было хитами в 1956 году. Один парень играл на электрогитаре, другой – на аккордеоне, и они прямо на кухне ставили большой барабан с педальной тарелкой и просто отрывались. Мне казалось, что это круто, и до сих пор кажется, потому что это была народная музыка. Они просто сидели возле плиты и играли – это мало чем отличалось от племени Аборигенов, сидящих возле костра и бьющих палками в барабан.
Я находился под глубоким впечатлением. Еще бы! Ведь я впервые живьем услышал рок-н-рольную группу!
А незадолго до этого родители купили небольшой участок на озере в Нью-Гэмпшире. Мы жили там летом, и периодически приезжал папа. К тому времени, как мы стали туда ездить, Санапи был уже практически безлюдным. Больше никто не прыгал в воду, как в 1920-е и 1940-е годы. Все любили кататься на водных лыжах, и, помню, ходил на одно из таких шоу – мне было восемь лет. По громкоговорителю объявили, что произошла чрезвычайная ситуация, и голос спросил, есть ли среди присутствующих врач. Когда спустя несколько часов я пришел домой, взрослые выглядели очень мрачными и печальными, и папа отвел меня в сторону и рассказал, что тем вечером в озере утонул мой дедушка. Он немного выпил, поплыл рыбачить и выпал из лодки.
Сколько себя помню, школа мне всегда давалась с трудом. В пятом классе мне говорили: «Джо, оценки у тебя плохие, ты можешь учиться лучше». Просто я был неподходящим кандидатом. Раньше меня это беспокоило, а теперь я знаю, что это весьма распространенный синдром. И я с головой ушел в музыку, посещал музыкальные занятия и тому подобное, но первым инструментом, который мне реально понравился, была гитара.
Когда мне исполнилось девять, я сказал предкам, что хочу гитару, и в итоге они купили мне Silverstone компании Sears Roebuck за 14,95 $. В комплекте шла пластинка на 45 об/мин, где голос говорил, как настроить гитару. Я левша и поначалу пытался научиться играть левой; потом понял, что держу гитару сверху вниз. В общем, учился играть правой, потому что так было написано в пособии. Потом я носился по дому и упал, и гриф сломался! Папа его починил, но все равно было уже не то.
Прошел год, в Америку приехали «Битлз», и тогда я снова захотел гитару. Я играл на сломанной Silverstone, пока на день рождения не приобрел акустику получше. Все это время мама пыталась заставить меня играть на фортепьяно, потому что родители не хотели, чтобы я играл на гитаре – это для них все равно что сделать тату или кататься на «хот-роде». Они считали, что, если я буду играть на гитаре, ни к чему хорошему это не приведет. Потом сдались и сказали: «Что ж, если ты настолько сильно хочешь на ней играть, надо записаться на занятия». Родители отправили меня к какому-то старому итальянцу в конце улицы. Он показывал мне классический фламенко на акустике, а я думал о том, как бы сыграть Чака Берри. Но предки не собирались покупать мне электрогитару, так что я сходил на одно занятие к этому парню. На следующей неделе я проезжал мимо его дома и увидел на подъездной дорожке припаркованный катафалк. В общем, мой педагог умер от сердечного приступа.
Затем в городе я нашел какого-то парня, который давал уроки, и у него даже была своя группа – звали его Стив Роуз. Местный крутой гитарист, очень опытный, и я взял у него пару уроков. «Битлз» переживали ранний рассвет, год 1964 или 1965, и я всерьез начинал увлекаться гитарой – для меня это была не игрушка. Я обменивался пластинками с друзьями и учился играть, слушая записи. У меня появилась цель.
Мне хотелось электрогитару. Я даже газон косил, чего терпеть не мог, пытаясь накопить денег и купить Gibson, о котором мечтал. Помню, на Рождество мне не подарили электрогитару, хотя я был уверен, что подарят: нисколько не сомневался, что найду ее утром под елкой. Даже под кроватями смотрел. И подумал: «Они же знали, чего я хочу. Почему я этого не получил?» Но предки были твердо убеждены, что гитара – это не круто. Как-то раз на Рождество вместо гитары они подарили мне магнитофон, и я понятия не имел, что с ним делать. Ну, я ходил да записывал другие группы, делал им кассеты.
Первая моя группа находилась в Хопдейле, когда у меня была акустическая гитара. Кажется, мы назывались Chimes of Freedom («Колокольчики свободы»). Это первый год «Битлз», 1964-й. Несколько лет в Хопдейле мы играли с Джоном Алденом и Тони Ниро, играли на гитарах и косили под «Битлз». Пели песни Боба Дилана и The Byrds, и как-то раз мы даже выступили на вечеринке и спели в уголке, что для первого раза было очень круто, весьма волнительно выступать на публике, да и вышло не очень. Джон Алден был большим фанатом Dave Clark Five, потому что играл на барабанах; достал нам билеты на концерт Дэйва Кларка в «Арену Бостон». Это было одно из шоу в рамках тура «Звездный караван» с Джином Питни и кем-то еще, не помню уже. Каждому выделялось 20 минут, это первый большой концерт, на который я пошел.
Наконец у меня появилась электрогитара. Дядя по маминой линии держал музыкальный магазин в Лоренс, штат Массачусетс, «Музыка Константина». В общем, мама меня туда отвела. Gibson она мне, конечно, не купила, зато купила Guild Starfire 5. Потом я познакомился с Дэйвом Мидом, басистом, а он подсадил меня на альбомы Chuck Berry On Top, Having a Rave Up with the Yardbirds, альбом Джона Мейолла Bluesbreakers. И меня понесло, о чем я ни разу не пожалел!