Катков. Издатель Тургенева, Достоевского и Толстого

Роман И. С. Тургенева «Отцы и дети». Романы Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы» и «Братья Карамазовы». Романы Л. Н. Толстого «Война и мир» и «Анна Каренина». Этот список выглядит как прекрасный план лекционного курса о русском романе 2-й половины XIX века. Здесь перечислены практически все основные классические произведения, создавшие русской литературе международную репутацию, – те произведения, которые переведены на многие языки и которым русская литература обязана своим местом в литературе мировой. Этот список также совпадает с перечнем названий русских романов, впервые опубликованных в журнале «Русский вестник», основателем и редактором которого был Михаил Никифорович Катков (1818–1887). Однако на Западе людям, не являющимся специалистами по истории русской литературы, имя Каткова неизвестно, а специалисты знают его как человека, за которым закрепился эпитет «реакционный русский издатель», – знают как издателя, доводившего великих русских писателей до отчаяния своим упорным стремлением к нарушению художественной целостности их произведений. Наиболее известен он тем, что отказался печатать одну из центральных глав «Бесов» Достоевского, а также заключительную часть «Анны Карениной». Наше понимание литературной деятельности Каткова и его вклада в литературный процесс серьезно осложняется его активной политической деятельностью. В дополнение к той работе, которую Катков вел на литературном поприще, он был выдающимся политическим деятелем и, будучи редактором ежедневной газеты «Московские ведомости», отстаивал идеи русского национализма и самодержавия, энергично выступая против радикальных и революционных движений. Из-за этого на протяжении семидесяти лет в истории русской литературы советской эпохи он считался персоной нон грата. Его роль в литературе постоянно преуменьшалась или представлялась в самом неблагоприятном свете. В западной науке имела место во многом аналогичная ситуация. На протяжении XX века западные литературоведы пытались критически и объективно подходить к идеологически ограниченным произведениям советских ученых, полагаясь, однако, на их огромные архивные, исторические и филологические ресурсы. Каким бы объективным ни был подход, было очень трудно не поддаться влиянию непрекращающегося (и во многом заслуженного) негативного отношения, окружавшего образ такой фигуры, как Катков. Однако список классических романов, с которого мы начали, нельзя сбрасывать со счетов. Как бы то ни было, именно Катков стал тем человеком, который, предоставив место для публикации этих произведений и выделив соответствующее финансирование, обеспечил возможность появления русской литературы на мировой арене. Идея предлагаемого вниманию читателя исследования зародилась у автора благодаря интересу к положительным сторонам деятельности Каткова. Что в этом человеке позволило ему сыграть столь важную роль в создании великого русского романа?

В западном и – до недавнего времени – в российском литературоведении не уделялось внимания одной из важнейших фигур в развитии классического русского романа второй половины XIX века. Из-за консервативных националистических взглядов Каткова советская наука была вынуждена преуменьшать и демонизировать его роль в творчестве Тургенева, Достоевского и Толстого, а западная наука следовала в русле этого подхода. В настоящей работе предпринимается попытка восполнить этот пробел, подробно и с опорой на конкретный текстовый материал разъяснив, каким образом политико-филологическая программа Каткова, направленная на возвышение русской нации посредством создания литературы мирового уровня на русском языке, сыграла активную роль в формировании концепции и процессе создания крупнейших русских романов. С этой целью было проведено тщательное исследование написанных Катковым текстов, в которых затрагиваются темы, связанные с литературой и имеющими отношение к опубликованным им романам политическими вопросами. Для более четкого понимания контекста расцвета русского романа в книге используются статьи Каткова, практически никому не известные сегодня, но весьма популярные и влиятельные в свое время. Следующие главы посвящены рассмотрению литературной стороны деятельности Каткова и его взаимодействия с некоторыми из крупнейших представителей русской литературы: В. Г. Белинским, Евгенией Тур, И. С. Тургеневым, Ф. М. Достоевским и Л. Н. Толстым. Главы не имеют единообразной структуры ввиду различного характера взаимоотношений Каткова с этими фигурами. В последней главе описывается финал отношений Каткова с Тургеневым и Достоевским после их встречи на Пушкинском празднике 1880 года в Москве.

Ранние годы жизни и деятельности М. Н. Каткова

Михаил Никифорович Катков родился в 1818 году в Москве, в семье скромного государственного служащего, выслужившего личное (ненаследственное) дворянство; его мать, Варвара Акимовна Каткова (урожденная Тулаева), принадлежала к обедневшей грузинской дворянской семье[1]. Его отец умер, когда ему и его младшему брату Мефодию не было и пяти лет. В период с 1823 по 1828 год в «Дамском журнале», редактором которого был один из друзей Катковой, было опубликовано шесть объявлений с просьбой о благотворительной помощи «бездомной вдове с маленькими сиротами», причем за этот короткий промежуток времени адрес для обращения изменялся несколько раз. В конце концов Каткова нашла место кастелянши в Бутырском тюремном замке в Москве, где мальчики и провели свои ранние годы[2]. По воспоминаниям подруги семьи, Т. П. Пассек, в детстве Катков был необычайно тихим и замкнутым мальчиком, «как будто погруженным внутрь самого себя» [Пассек 1906: 290]. Российская исследовательница Е. В. Перевалова выдвинула интересное предположение о том, что характер зрелого Каткова, который часто называют высокомерным, гордым и своенравным, зарождался уже в этом задумчивом, бедном ребенке:

Возможно, причиной такого [высокомерного] поведения Каткова было постоянно испытываемое в молодости чувство зависимости от других, бедность, необходимость самоограничения: ему не раз приходилось наталкиваться на равнодушие людей, чувствовать свое бессилие хоть чем-то помочь своим близким, и все это вызывало в его гордой, честолюбивой натуре несколько раздраженное и озлобленное отношение к жизни [Перевалова 2010: 23].

Хотя происхождение Каткова не могло обеспечить ему ни богатства, ни положения в обществе, его интеллектуальные таланты проявились в раннем возрасте, и к 27 годам, после изучения философии в Германии, он получил место адъюнкта на кафедре философии Московского университета. Однако в 1850 году, после революционных событий 1848 года в Западной Европе, его университетская карьера оборвалась: в результате репрессивных мер в системе образования он лишился должности, поскольку преподавание философии стало прерогативой профессоров богословия. В этих обстоятельствах Катков занялся журналистикой, сначала в качестве редактора «Московских ведомостей» – ежедневной газеты, которая подвергалась строгой цензуре, характерной для периода правления Николая I. В 1856 году он основал «Русский вестник» – журнал, выходивший раз в две недели (позднее ежемесячно) и вскоре ставший одним из главных органов печати, где публиковались материалы по литературной, политической и социальной тематике. Издание играло заметную роль в дискуссиях вокруг отмены крепостного права в 1861 году, которую Катков пропагандировал как часть необходимой модернизации России.

В 1863 году, уже в атмосфере более свободной прессы времен правления Александра II, Катков вновь стал редактором «Московских ведомостей», сохранив при этом контроль над «Русским вестником». Вскоре после того, как он вернулся к редактированию газеты, под влиянием польского восстания 1863 года его ранее довольно либеральная общественная позиция трансформировалась в радикально консервативном направлении, или, по крайней мере, его консервативный национализм приобрел широкую известность в обществе. В своих редакционных статьях Катков настраивал российское общественное мнение против поляков и не без успеха убеждал правительство принять против них строгие меры. С 1863 года и до своей кончины в 1887 году Катков вкладывал много энергии в свои передовые статьи для «Московских ведомостей». Не занимая государственных постов, он пользовался огромным влиянием в продвижении тех дел, которыми он был страстно увлечен и которые служили прежде всего целям сохранения российского самодержавия и господства русской нации в многонациональной царской империи. Он называл себя «государственным сторожевым псом, охраняющим достояние Хозяина и чующим, если в доме что-нибудь не ладно» [Любимов 1889: 16]. По имеющимся документам трудно составить четкое представление о личности Каткова. Его единомышленники изображают его добрым, благородным, трудолюбивым человеком, преданным высшим идеалам; по свидетельствам других современников, он был по характеру холодным, надменным, властным и политически беспощадным. Однако присущими Каткову чертами, которые подтверждаются не только современными ему описаниями, но и содержанием его собственных сочинений, являются сила интеллекта и напористость в полемике.

Неудивительно, что и в России, и на Западе Каткова помнят прежде всего как политического деятеля: его передовые статьи в «Московских ведомостях», опубликованные его вдовой, занимают двадцать пять томов большого формата (см. [Катков 1897–1898]) и в основном посвящены политическим, экономическим и социальным вопросам. Но ключ к разгадке того, как глубоко в действительности связаны две на первый взгляд отдельные части жизни и деятельности Каткова – литературная и политическая, – дают факты его биографии и сочинения раннего периода. В этот период Катков проявлял интерес не только к философии, но и к филологии. Одной из первых его публикаций был перевод первого акта «Ромео и Джульетты»; он также переводил Гейне и других немецких поэтов. Его магистерская диссертация «Об элементах и формах славянорусского языка» (1845) является серьезной работой в области сравнительно-исторического языкознания[3]. Во времена Каткова философия не отделялась от филологии, и так же неразрывны были они в его личных устремлениях. Его глубокий интерес к возникновению русского языка был частью его гегельянской по характеру надежды на способность русского народа достичь всемирно-исторического статуса[4]. Эта надежда отражена в его статьях 1830-х – начала 1840-х годов.

Проект «Русского вестника»

В 1855 году Катков обратился к министру просвещения с прошением о разрешении начать издание журнала, который впоследствии получил название «Русский вестник». Как отметил У. М. Тодд, именно в это время, после смерти склонного к репрессиям Николая I и восшествия на престол Александра II (см. [Todd 2002: 77])[5], «цензурные послабления и неведомая прежде терпимость к политическим обзорам в прессе» привели к бурному росту журналистики[6]. Так Катков выбрал себе род занятий, который обеспечивал наиболее прямое и эффективное воздействие на аудиторию, – область деятельности, гораздо более влиятельную и близкую к реальной жизни, чем преподавание в университете (хотя его связи с университетскими профессорами оказались крайне важны для поддержания высокого качества содержания журнала).

В первые годы существования «Русского вестника» в статьях Каткова продолжалось развитие темы формирования нации через язык и литературу. Первой его публикацией в журнале стала пространная статья об А. С. Пушкине, который умер в 1837 году и собрание сочинений которого было издано П. В. Анненковым в 1855 году. Основным посылом статьи Каткова является рассмотрение творчества Пушкина как кульминационного этапа в формировании русского литературного языка. Катков подчеркивает, что (как подробно описано в его диссертации 1845 года) современный русский язык образовался из элементов двух языков разных ветвей славянской семьи – исконного северо-восточного русского диалекта и привнесенного извне церковнославянского языка, имеющего юго-западное происхождение. К указанным основным элементам, по мнению Каткова, позднее добавилось влияние классической грамматики и современной европейской литературы. Эта хаотическая смесь была уже несколько упорядочена до Пушкина, но в нем, как выразился Катков, «наконец успокоился внутренний труд образования языка». Далее он пишет:

Великое дело в жизни народа – установившийся литературный язык. Ничем так не скрепляется народное единство, как образованием литературного языка. Пока еще шло это дело образования, мы в семье исторических народов казались отсталыми, были робкими учениками и подражателями. Когда дело это совершилось, русская мысль находит в себе внутреннюю силу для оригинального живого движения и народная физиономия выясняется из тумана [Катков 2010–2012, 1: 273–274][7].

Хотя во многих работах, посвященных изучению деятельности Каткова, подчеркивается, что идея о превосходстве русской нации развивается в его сочинениях после польского восстания 1863 года, данная статья 1856 года содержит фрагмент, который говорит об обратном. Катков цитирует стихотворение Пушкина «Я памятник себе воздвиг нерукотворный», которое само по себе является вольным переводом «Exegi monumentum» Горация, где Пушкин утверждает, что его «памятник нерукотворный» – его поэтическое наследие – переживет его, и «по всей Руси великой» «всяк сущий в ней язык» – «и гордый внук славян, и финн, и ныне дикой тунгус, и друг степей калмык» – назовет его по имени [Пушкин 1977: 340]. Катков пишет:

Множество разнообразных племен, населяющих наше отечество, должны вполне, умственно и нравственно, подчиниться русской народности, как подчинены они теперь Российскому государству. Для этих племен русская народность есть единственный путь к человеческому образованию, и они «назовут имя Пушкина» [Катков 2010–2012, 1: 275].

В связи с этим Е. В. Перевалова отмечает:

В этой статье Катков заявил о себе как представитель идеологии государственного национализма. Национальность в концепции Каткова – государственное понятие, а племенное происхождение, язык, исторически сложившиеся особенности характера, нравов и обычаев, религия не играют в данном случае никакой роли. Одно исторически выдвинувшееся племя закладывает основу государства, объединяет вокруг себя и подчиняет себе другие племена во имя государственного единства. Это племя получает значение государственной нации [Перевалова 2010: 211].

К 1860-м годам в споре с радикалами, связанными с конкурирующим журналом «Современник», Катков достиг еще больших полемических высот. В ходе полемики он вернулся к теме языка как легитиматора русских национальных устремлений. В статьях, опубликованных в «Русском вестнике» в 1861 году, Катков сравнивал потенциальное значение русского среди славянских языков со значением верхненемецкого, важность и доминирующее положение которого гарантировались написанной на нем литературой. По утверждению Каткова, хотя в немецком языке множество диалектов,

…на верхненемецком языке, общем языке Германии, было высказано столько сокровищ знания и мысли, он был поприщем такого богатого развития, он принял столько впечатлений творческой силы, что перед ним умолкли всякие разноречия, и он стал палладиумом великой народности [Катков 2010–2012, 1: 275][8].

Здесь Катков щеголяет своей классической эрудицией. Слово «палладиум», происходящее от названия статуи Афины Паллады, которая, как считалось, защищала Трою, означает такую защиту, которая гарантирует целостность социальных институтов, как в выражении «Билль о правах, палладиум американских гражданских свобод». Катков желает добиться того, чтобы русский язык играл аналогичную роль в славянском мире. По его словам, славянский мир «забыт или подавлен историей», так как «ни одно из племенных начал его не достигло бесспорного могущества». В силу своего «великого государственного могущества» Россия могла бы сыграть эту роль, став, «бесспорно, центром единения» для славянского мира:

Когда же этот русский язык, слагавшийся так долго и так трудно, как бы предназначаемый к чему-то великому и всемирному, когда же окажется он в своей литературе достойным этого предназначения? Когда этот тысячелетний ребенок будет признан человеком совершеннолетним, способным к самостоятельной жизни и мысли? <…> Станет ли он действительно орудием зрелой мысли и знания, живым выражением великих интересов гражданственности, окажется ли в нем действительно всемирная, связующая и созидающая сила? [Катков 2010–2012, 1: 312–313].

Катков обозначает здесь проблему, указывает задачу и формулирует призыв к действию.

Программа, которую Катков очертил в своих сочинениях 1839–1861 годов и которую, как покажет настоящее исследование, продолжал претворять в жизнь посредством своей редакционной и издательской деятельности в золотой век русского романа, не стерлась у него из памяти, даже когда он обратился к открыто политической деятельности. Ближе к концу своей жизни, в 1880 году, он написал очерк о Пушкине по поводу плана установки памятника поэту. В этом сочинении все так же четко провозглашается программа, очерченная Катковым в молодости, хотя здесь он говорит не о Тургеневе, Достоевском или Толстом, а о Пушкине – авторе, который изначально подал ему идею о том, что русская литература может достичь мирового статуса. Катков описывает жизнь народа как состоящую из тела (государственной власти и вооруженной силы) и души или духа («развитие даров человеческой природы»). Свое право на существование народ доказывает не только государственной властью, но и своим художественным наследием: «Никто не принес столько истинной пользы русской народности, как Пушкин, в то время, когда Бог судил ему жить, и его произведения стоят многих выигранных битв» [Катков 2010–2012, 1: 699–701][9].

В своем исследовании катковской версии русского национализма А. Реннер описывает суть деятельности Каткова, влиятельной и широко признанной в свое время, как «переопределение традиционного имперского единства как единства национального», преодоление неоднородности Российской империи за счет всеохватывающей концепции русской народности. В частности, Реннер отмечает:

В концепции Каткова «единство России» <…> было фундаментальным положением программы построения нации-империи с несколькими сосуществующими народностями, из которых, однако, только одна – русская – могла быть политически решающей. На протяжении веков Россия собирала территории царской империи. Пришло время объединить разрозненные части в одну нацию, как это сделали другие европейские государства [Renner 2003: 659, 670][10].

Реннер лишь вкратце упоминает о роли языка и литературы в этом процессе переопределения, но сочинения самого Каткова ясно показывают, что в его понимании данный вопрос был решающим и центральным. За годы до польского восстания Катков изложил свою программу обеспечения господства русского языка и, следовательно, русской нации через великую литературу.