Катков. Издатель Тургенева, Достоевского и Толстого
Каким же образом Катков занимался реализацией этой программы на практике? Важным фактором в развитии его отношений с крупнейшими русскими писателями была его способность оказывать финансовую поддержку. Как пояснял Катков уже в 1855 году в своем прошении на имя министра просвещения, его усилиям по повышению качества «Московских ведомостей» препятствовало то обстоятельство, что, поскольку он не являлся владельцем газеты (это был государственный орган, принадлежащий Московскому университету), он не мог способствовать повышению качества публикаций путем увеличения выплат авторам[11]. По мере развития и усиления позиций «Русского вестника» на протяжении 1860-х годов издание обрело репутацию журнала, в котором авторам гарантированно выплачивались более высокие гонорары, чем в любом из конкурирующих изданий. Об этом свидетельствовали Тургенев, Толстой и Достоевский, обычно оправдываясь в том, что публиковали свои произведения в журнале такого ретрограда. Письма Достоевского от 1865 года ясно показывают, что он полагался на получение от Каткова практически постоянной финансовой поддержки в виде авансов за незавершенную работу[12].
Но Тургенева, Достоевского и Толстого, которые признавали, что внимательно читают «Русский вестник», привлекало в нем нечто большее, чем деньги, которые мог предложить Катков. С самого начала журнал занимался публикацией не только литературных произведений, но и материалов по таким стоящим перед Россией жизненно важным социальными проблемам, как модернизация, индустриализация, экономическое развитие, реформа судов и правительства. Безусловно, нечто подобное делали все так называемые «толстые» журналы, но, как свидетельствуют письма Тургенева и Толстого, внимание серьезных читателей России привлекал прежде всего «Русский вестник»[13].
В 1869 году Достоевский писал:
Это решительно лучший и твердо сознающий свое направление журнал <…> Все первые вещи явились у них: «Война и мир», «Отцы и дети» и т. д. <…> Но, главное, наверное появится в каждый год, о чем знает каждый подписчик, три-четыре статьи, самых дельных, самых метких, самых характерных и надобных в настоящее время, и самых новых, и, главное, непременно только у них и ни в одном другом журнале, – об чем знает публика [Достоевский 1972–1990, 29, I: 23–24].
С 1856 по 1862 год, в период, непосредственно предшествовавший великому расцвету русского романа, журнал Каткова в полной мере отражал его сильную личность и устремления в отношении русской нации. Многие из этих устремлений Катков выражал в работах на политические темы, однако на страницах журнала читатель находит и его литературную программу. Уже в 1856 году в статье о Пушкине, критикуя пушкинские эксперименты в прозе, Катков, очевидно, призывает к созданию большого романа со сложным переплетением психологических, политических и философских мотивов, – того романа, который должен был стать доминирующей формой русской литературы. О лаконичной, лапидарной прозе Пушкина он пишет:
В [ «Капитанской дочке»] нельзя не заметить той же самой сухости, которою страдают все прозаические опыты Пушкина. Изображения либо слишком мелки, либо слишком суммарны, слишком общи. И здесь также мы не замечаем тех сильных очертаний, которые дают вам живого человека или изображают многосложную связь явлений жизни и быта.
Не одно природное свойство дарования Пушкина было виною указанного недостатка в его произведениях; виною тому, конечно, было также и недостаточное развитие умственных и нравственных интересов в общественном сознании, которого органом был Пушкин [Катков 2010–2012, 1: 289].
Более совершенное, «сформированное» общество, которое взращивалось «Русским вестником», должно было, по мнению Каткова, дать толчок к появлению более совершенных произведений прозы – и именно на прозе, а не на поэзии, Катков сосредоточил свое внимание в последующие годы (хотя в «Русском вестнике» также было опубликовано множество прекрасных стихов таких авторов, как А. А. Фет, К. К. Павлова и А. К. Толстой).
Восприятие Каткова: период поздней империи
Для более четкого понимания восприятия Каткова в наше время полезно проанализировать, как его наследие воспринималось в годы сразу после его смерти. За свою долгую карьеру Катков приобрел много друзей и врагов, и взгляды обоих лагерей ярко отображены в посвященных ему произведениях, созданных в последние десятилетия существования Российской империи. Значительно труднее найти исследования, содержащие беспристрастную и объективную оценку деятельности человека, вокруг которого кипели столь бурные страсти. Многие из опубликованных книг и воспоминаний содержат множество полезных подробностей (даже притом, что некоторые из них следует воспринимать с осторожностью, а многие противоречат друг другу), но в них уделяется гораздо больше внимания политической деятельности Каткова, чем его роли в содействии созданию великого русского романа. В агиографическом плане наиболее важной публикацией является книга ближайшего соратника Каткова Н. А. Любимова [Любимов 1889], который осуществлял повседневное руководство редакцией «Русского вестника» после того, как в 1863 году Катков стал редактором «Московских ведомостей». Как отмечает в своей новаторской статье 1977 года о литературной деятельности Каткова К. Таймер-Непомнящий, «Любимов включает в свою публикацию ряд полезных документов, текст которых приводит полностью, чем оказывает неоценимую помощь в отслеживании событий, приведших к основанию “Русского вестника”» [Theimer Nepomnyashchy 1977: 71, note 6]. Любимов фактически доводит свое повествование лишь до 1866 года и практически ничего не говорит о литературном творчестве Каткова, возможно, не желая привлекать внимание к тому факту (очевидному из писем), что, когда речь шла об отношениях «Русского вестника» с такими крупными писателями, как Достоевский и Толстой, Катков не позволял Любимову принимать никаких важных решений. По замечанию М. Каца, сочинение Любимова, наряду с биографическими очерками князя Н. П. Мещерского и других авторов, опубликованными в «Русском вестнике» в августе 1897 года (№ 250, с. 1–182), «является классической апологией» [Katz 1966: 13]. Приведем здесь типичный пассаж из воспоминаний Мещерского, представленных в виде писем к вдове Каткова и написанных высокопарно-ханжеским слогом: «Господь Бог щедро одарил великого борца за правду, и, верный раб, он широко приумножил дарованные таланты. Он несомненно был идеалом того, что требовалось для исполинской работы, которой он себя самоотверженно посвятил» [Мещерский 1897: 10][14].
Большим авторитетом в советский период пользовались мемуары разочарованных бывших соратников Каткова, таких как Б. Н. Чичерин, который писал (с аллюзиями на панегирик Мещерского):
Святое чувство любви к отечеству было низведено им на степень чисто животного инстинкта, в котором исчезало всякое понятие о правде и добре, и оставался один народный эгоизм, презирающий все, кроме себя. <…> Думаю, что история произнесет над Катковым строгий приговор. Ему дан был от Бога талант, и на что он его употребил? [Чичерин 1997: 159, 163].
Исследование, выполненное в 1888 году С. Неведенским (псевдоним С. Г. Щегловитова) [Неведенский 1888], содержит много ценной информации, в основном связанной с политической деятельностью Каткова, однако, как отмечает М. Кац,
<эта работа> в первую очередь легла в основу точки зрения о том, что Катков был «оппортунистом», так называемое «национальное направление» которого нельзя было воспринимать всерьез, а следовало считать свидетельством политической незрелости и поверхностных убеждений публициста. Такая точка зрения, которой [Неведенский] иногда сам противоречит, лишь препятствует осознанию важности идей как определяющих факторов в жизни Каткова [Katz 1966: 12][15].
Столь же скептически Кац относится к весьма влиятельной работе Р. И. Сементковского [Сементковский 1892]:
<Он> в форме эссе выражает либеральную позицию, в соответствии с которой Катков был не просто оппортунистом, а одним из худших представителей этого типа деятелей. Основная гипотеза Сементковского состоит в том, что Катков никогда не имел собственной идеи, не говоря уже о направлении, а скорее умело использовал те взгляды, тенденции и программы, которые, по его мнению, имели наилучшие шансы на успех; согласно этой крайней точке зрения, «он почти всегда плясал под чужую дудку» [Katz 1966: 13].
Как и Кац, современные российские ученые убедительно опровергают обвинение в «оппортунистичности», прослеживая преемственность в мышлении Каткова и выявляя принципы, на которые он опирался[16].
Следует отметить, что Сементковский выделяет относительно либеральную позицию Каткова по «еврейскому вопросу» на фоне общей склонности русских консерваторов к антисемитизму как единственную область, в которой он «оставался себе верен с начала своей публицистической деятельности до самой своей смерти». В начале 1860-х годов Катков
…очень решительно высказывался за расширение прав евреев, в особенности за отмену пресловутой черты оседлости, доказывая весь ее вред в экономическом отношении и несостоятельность с точки зрения русских государственных интересов, требующих слияния инородцев с коренным населением, а не искусственного разобщения их. <…> Он нападал на поляков, остзейцев, финляндцев, грузин, армян, но евреев оставлял в покое, и ни во время польского восстания, ни впоследствии не обвинял евреев в поощрении разных смут [Сементковский 1892: 72–73].
Катков осуждал погромы 1881 года, объясняя их революционной агитацией и отрицая наличие у них какой-либо экономической, религиозной и этнической подоплеки.
Двойственные чувства, которые Катков пробуждал даже у части тех людей, которые могли быть его естественными союзниками, пожалуй, лучше всего выражены в кратких, но содержательных воспоминаниях философа В. С. Соловьева, работы которого Катков публиковал в «Русском вестнике» в самом начале своей издательской деятельности. Разрыв их отношений произошел вследствие публичного выступления Соловьева против смертной казни вскоре после убийства в марте 1881 года царя Александра II. Как узнал Соловьев, Катков со слезами на глазах говорил Любимову, что речь Соловьева оскорбляет народные чувства. По этому поводу Соловьев едко замечает, что «для Каткова предполагаемое мнение народа, то есть личное мнение Каткова о мнении народа, было высшим критерием истины и добра» [Соловьев 1992: 77]. Однако ниже он пишет:
Но в то же время, как я негодовал на Каткова, вдруг всплыл в моей памяти духовный облик этого человека, каким я знал его в лучшие минуты, с его глубоким благочестием, сердечной добротой в личных отношениях и высоким пониманием христианских идей. Я очень сильно почувствовал и желание, и обязанность сделать все от меня зависящее для духовной пользы этого человека, который, очевидно для меня, находился под наваждением злой силы. <…> мое душевное волнение разрешилось длинным письмом к Каткову, с такой главной мыслью: «Вы увлечены политической идеей, она вам кажется чем-то самым важным, но вообразите себя на смертном одре, при переходе в другой мир, неужели и тогда идея крайнего национализма по отношению к инородцам сохранит для вас какую-нибудь важность? А если не сохранит, – то, значит, это есть идея временная, преходящая, недостойная увлекать собою мыслящего человека и христианина…» [Соловьев 1992: 77].
Это письмо Соловьева осталось без ответа, а через год, 20 июля (ст. ст.) 1887 года, Катков скончался.
Восприятие Каткова: советский период
Ввиду своей консервативной политической позиции долгое время Катков оставался для советских исследователей фактически запретной фигурой. Лишь в 1970-е годы вышли в свет две монографии – В. А. Китаева [Китаев 1972] и В. А. Твардовской [Твардовская 1978], – посвященные в основном его политической мысли и деятельности. Эти работы содержат большое количество полезных сведений, которые, однако, дополнены обязательными цитатами из Ленина и такими характеристиками, как «охранительный либерализм Каткова, сомкнувшийся с правительственной реакцией в преследовании революционной демократии» [Китаев 1972: 282] или «жизненный путь Каткова – поучительный образец того, как служение исторически несправедливому и обреченному делу накладывает неизгладимую и необратимую печать оскудения на личность» [Твардовская 1978: 270]. Самой значительной работой, посвященной собственно литературной деятельности Каткова, является статья В. К. Кантора [Кантор 1973], в которой Катков ошибочно рассматривается как приверженец «искусства ради искусства», который «взорвал изнутри это направление, усилил его реакционные стороны и, решительно доведя их до логического конца, перешел в итоге не только к политической, но и к эстетической реакции» [Кантор 1973: 181]. Поскольку Катков никогда не был приверженцем «искусства ради искусства» и с самого начала своей карьеры всегда настаивал на тесной связи искусства с историческим и общественным сознанием, идея, лежащая в основе рассуждений Кантора (о том, что Катков предал свой ранний эстетизм, истолковывая такие произведения, как «Отцы и дети», в политическом контексте), вызывает серьезные сомнения. Но Кантор относится к литературной деятельности Каткова более серьезно, чем, пожалуй, любой другой ученый советской эпохи. Его вывод резок. Говоря о грандиозных похоронах Каткова, по своей пышности превзошедших похороны любого из великих русских писателей, Кантор пишет: «Сами похороны Каткова оказались оскорбительными для памяти лучших представителей русского искусства. А русская культура отплатила Каткову забвением» [Кантор 1973: 212][17].
Однако наиболее сильное и всеобъемлющее впечатление производит не какая-либо отдельно взятая научная работа, а то, каким образом имя Каткова используется в сопроводительном научном аппарате советских изданий Тургенева, Достоевского, Толстого и других писателей. У исследователя, изучающего творчество кого-то из этих писателей и посвятившего некоторое время ознакомлению с примечаниями к полному собранию его сочинений, изданному в советское время, неизбежно формируется в голове образ человека, имя которого не может быть упомянуто без эпитетов «реакционер», «обскурантист» или «мракобес». Согласно исследованию В. В. Виноградова, существительное мракобесие появилось в результате перевода названия пьесы Г.-Ф.-И. Декомберусса «L’Ultra, ou la Manie des Ténèbres», написанной в 1818 году [Виноградов 1994]. Однако в сознании человека, незнакомого с этой этимологией, возникает ассоциация со словосочетанием «мрака бес». И этот «бес мрака» постоянно ведет борьбу с «революционными демократами», то есть с радикальными журналистами, особенно с Н. Г. Чернышевским, Н. А. Добролюбовым, Д. И. Писаревым. Он не делает для Тургенева, Достоевского и Толстого ничего хорошего; он лишь пытается посягнуть на их творческую свободу, преследуя свои реакционные цели.
Восприятие Каткова: постсоветский период
В советский период ученые вынуждены были считаться с налагавшимися на них идеологическими ограничениями, в соответствии с которыми следовало преуменьшать роль Каткова в литературном процессе. С другой стороны, поскольку к концу своей карьеры Катков стал врагом либеральной интеллигенции, он не имел естественных сторонников и в культурных кругах русской эмиграции. Вследствие этого работа над настоящим проектом, которая была начата в 2008 году, на первых этапах предполагала ознакомление с текстами Каткова в их оригинальных публикациях XIX века. На тот момент не существовало ни собрания сочинений Каткова, ни его современной биографии, ни научных комментариев к его произведениям. Однако в последние годы в России имел место взрывной рост интереса к Каткову: каждый год выходили новые книги, биографические работы и статьи, в основном посвященные его политической деятельности, но в некоторых публикациях внимание уделялось и его роли в литературном процессе. Наиболее важным событием явилась публикация в 2010–2012 годах шеститомного собрания его сочинений [Катков 2010–2012], которое содержит аннотированную подборку его журнальных публикаций, редакционных статей и писем. По сообщению редакторов, в настоящее время готовится к изданию полное собрание сочинений Каткова. Однако при чтении этих недавно вышедших в свет публикаций создается впечатление, что, за некоторыми достойными внимания исключениями, авторы продолжают смотреть на Каткова сквозь пелену идеологии. Человек, которого ученые советской эпохи называли злобным реакционером, пытавшимся сокрушить «революционных демократов», в постсоветскую эпоху становится героем, борцом с «крамолой» и «разрушителями России» – то есть с теми самыми революционными демократами, которых превозносили в советские времена[18]. Если в советский период Катков был «мракобесом», то новое отношение к нему можно выразить словосочетанием «спаситель отечества», вынесенным в заголовок одной из посвященных ему статей 2013 года [Попов, Велигонова 2013].
В 2013 году главный редактор шеститомного собрания сочинений Каткова А. Н. Николюкин дал интервью, в котором объяснил, почему в советское время он специализировался на американской, а не на русской литературе: «[Для советского ученого] не столько Толстой важен, сколько статьи Ленина о Толстом. <…> Никто не вмешивался в то, что я писал об американской литературе» [Николюкин 2013]. С наступлением перестройки он получил возможность редактировать и публиковать произведения таких писателей, как В. В. Розанов, Ю. Ф. Самарин и М. Н. Катков. Они принадлежат к выделяемому им направлению, которое он называет «линией хранителей России», исходящей от Карамзина и Пушкина (в противоположность «линии разрушителей России», идущей от декабристов и А. И. Герцена). «Хранить – это не только помнить, но и возвращать России богатейшее наследие, отторгнутое в XX веке», – развивает он свою мысль [Николюкин 2013].
Ярким примером того, как Катков воспринимается в путинскую эпоху, является предисловие к сборнику статей, изданному в 2008 году в честь 190-летия со дня его рождения. В сборнике опубликованы доклады, прочитанные на первых Катковских чтениях, проходивших в московском храме Всех Святых на территории Алексеевского монастыря, где был похоронен Катков. Книга содержит вступительное и заключительное слово протоиерея Артемия Владимирова. Отец Артемий пишет:
Я бы назвал его подлинным воспитателем русской нации, ибо, несколько десятков лет сидя у штурвала «Московских Ведомостей», диктуя свои статьи, он действительно формировал национальное миросозерцание. И, слава Богу, при отсутствии компьютеров и Интернетов, он действительно являлся идеологом нашего государства, не боявшимся произносить правду, за что имел всегда немало неприятностей [Владимиров 2008б: 9].
В своем заключительном слове отец Артемий устанавливает четкую связь между Катковым, Путиным и новой атмосферой православной религиозности. Он вопрошает, что было бы, если бы Катков восстал сегодня из могилы, и дает такой ответ:
Мы, батюшки, наверное, направили бы его сразу к президенту и в ту правительственную комиссию, где формируются стратегия, тактика и идеология нашего общества. Я думаю, что Михаил Никифорович, человек смелый и бескомпромиссный, своим огненным словом сразу бы разогнал всех бумагомарак, писак и продажных газетчиков. Как бесплотный дух, он не боялся бы покушения на свою жизнь и за 5–10 лет многое бы сумел сделать, если бы его поддержали патриотично настроенные политики, военные и представители духовенства [Владимиров 2008а: 121–122].
Катков способствовал бы воспитанию в обществе «осознанной и глубокой религиозности» [Владимиров 2008а: 122–123], а также правильному истолкованию российской истории.
Связь роли Каткова в XIX веке с ситуацией в постсоветской России ярко демонстрируется в телепередаче из цикла «Исторический процесс», вышедшей в эфир 28 марта 2012 года на канале «Россия 1». В программе, озаглавленной «Политическая журналистика: от “варварской интеллигенции” Каткова до “Анатомии протеста” НТВ», ведутся дебаты между двумя телеведущими – либералом Николаем Сванидзе и сторонником Путина Дмитрием Киселевым, – каждый из которых выступает при поддержке группы из трех экспертов[19]. В первой половине программы Сванидзе и Киселев проводят прения (здесь этот термин употреблен в широком смысле) о значении Каткова, особенно о его критике русской интеллигенции в 1870-х годах. Во второй половине обсуждается показанный на канале НТВ 15 марта и 5 октября 2012 года документальный фильм «Анатомия протеста» (реж. Юрий Шалимов), в котором предпринималась попытка доказать, что российское протестное движение 2011–2012 годов финансировалось Западом и действовало в его интересах. В своем вступительном слове Сванидзе отдает должное Каткову за то, что он был первым (что неточно) издателем произведений Тургенева, Толстого и Достоевского. Однако, по мнению Сванидзе, при всем масштабе фигуры и несомненной одаренности Каткова, «его взгляды можно назвать мракобесными и губительными для страны». Сванидзе и другие либеральные участники дискуссии придерживаются линии Сементковского, согласно которому Катков был лукавым оппортунистом, чьи антипольские чувства «переросли в дикую ненависть к русской интеллигенции». Киселев и другие пропутинские участники дискуссии снова возвращаются к литературной деятельности Каткова. В ответ на особо резкую атаку на Каткова со стороны главного редактора «Новой газеты» Дмитрия Муратова журналист правого толка Максим Шевченко заявил:
Именно поэтому этот человек-монстр издает романы Лескова, романы Достоевского, которые полностью опровергают все то, о чем нам сейчас о нем рассказывают. И именно благодаря этому якобы верноподданическому лакею, как нам пытаются его представить, мы вообще поняли, как чувствовали, трагически страдали русские люди XIX века.
Просмотр программы вызывает у человека, пытающегося понять объективное историческое значение деятельности Каткова, чувство дискомфорта и неловкости. Как бы ни было приятно автору работы о Каткове видеть, что наследие публициста до сих пор вызывает в обществе страстные и ожесточенные споры, личные симпатии автора остаются полностью на стороне тех участников дискуссии, которые, выступая против позиции Каткова, пытаются защитить право россиян свободно работать над изменением своего общества к лучшему. В этой связи А. А. Нечаев (министр экономики России в 1992–1993 годах), поддерживавший в обсуждении сторонников либеральной позиции, справедливо отметил:
Вы всерьез считаете, что люди протестуют на деньги Госдепа? <…> Нет, люди выходят на улицу, потому что нарушаются их элементарные права, потому что в стране царит беспредел, потому что МВД у нас превратилось в организацию, не защищающую общество, а опасную для общества.<…> Люди хотят, чтобы в нашей стране было нормально жить.
Пожалуй, самый мудрый комментарий во всей программе прозвучал из уст продюсера сатирического проекта «Гражданин поэт» Андрея Васильева, который сказал:
Может быть, в те времена какая-то доля резона была у Каткова, ну, такой был уклад <…> но это 150 лет назад <…>. Но то, что люди от власти и люди, близкие к власти, пытаются эти дремучие, жуткие, устаревшие и мохнатые установки применить к сегодняшнему дню, – это действительно очень опасно.
В предположительно современной и демократической России, которую Катков не смог бы признать, «правые» участники дискуссии, причисляющие себя к «русской партии» Каткова и выступающие под знаменами царского самодержавия, выглядят явным анахронизмом, который обескураживает и вызывает чувство горечи. Еще большую горечь вызывает мысль о том, что в нынешних условиях, всего несколько лет спустя, было бы немыслимо, чтобы в такой программе была столь полно и ярко представлена либеральная позиция (в описанных выше дебатах по результатам голосования аудитории либералы «выиграли» в соотношении 77,9 % к 22,1 % голосов).
Несмотря на то что в современной России наследие Каткова иногда применяется в шокирующей манере, его место в истории русской литературы требует трезвой и основательной переоценки. В настоящей работе при исследовании литературной деятельности Каткова предполагается избегать крайностей в оценках и эпитетов типа «мракобес» или «спаситель отечества», отдавая ему должное в соответствии с важностью его роли в литературном процессе, без очернения и без канонизации.
В первой главе прослеживается история интеллектуального и личного сближения между Катковым и критиком-новатором В. Г. Белинским в самом начале литературной деятельности Каткова, когда он входил в круг молодых русских мыслителей, пытавшихся применить положения немецкой идеалистической философии как в отношении искусства, так и в своей личной жизни. В большинстве работ, посвященных тесному сплетению философского и личного начал в России 1830-х годов, Катков упоминается редко или не упоминается вовсе, хотя он, по существу, имел самое прямое отношение к их взаимопроникновению. В главе показано, что, хотя в советской науке Белинский признавался крупнейшим литературным деятелем 1830-х годов, а Катков был предан забвению, по своей роли в литературе 1830-х годов они были близки и сопоставимы. Даже читатели, которым известно о взаимоотношениях Каткова с Тургеневым, Достоевским и Толстым, вероятно, будут удивлены, узнав подробности его тесных рабочих и личных отношений с Белинским, которого считают прародителем русской литературной критики.