Катков. Издатель Тургенева, Достоевского и Толстого
Вторая глава посвящена имевшему весьма широкий резонанс спору между Катковым и писательницей и критиком Евгенией Тур летом и осенью 1860 года, вследствие которого она покинула должность редактора и прекратила сотрудничество с «Русским вестником». Эта полемика, в которой участвовали несколько писателей, в том числе Чернышевский, обернулась открытым и весьма острым обсуждением редакционной практики Каткова, дискуссией, сформировавшей его образ в общественном восприятии и выявившей основные особенности его поведения и черты характера, которые впоследствии серьезно осложнили его отношения с Тургеневым, Достоевским и Толстым.
В третьей главе основное внимание сосредоточено на том, какой отклик нашел дискурс «Русского вестника» в концепции романов Тургенева. В частности, ответ на вопрос: «Почему болгарин?», который задавали многие критики о главном герое романа «Накануне», связан, по крайней мере частично, с тем постоянным вниманием, которое в конце 1850-х годов в «Русском вестнике» уделялось тяжелому положению славян христианского вероисповедания, в особенности болгар, в Османской империи. Аналогичным образом концепция «Отцов и детей» шла в русле борьбы Каткова с молодыми радикалами, за которыми навсегда закрепился придуманный Тургеневым ярлык «нигилисты» – наименование, подкрепленное и популяризированное Катковым в его собственных сочинениях.
В главе четвертой прослеживается своего рода диалог между Катковым и Достоевским в их журналистской полемике 1861–1863 годов – диалог, предшествовавший длительным и продуктивным рабочим отношениям. В этой главе рассматриваются вопросы, по которым Катков и Достоевский расходились во мнениях, а также моменты внутреннего, фундаментального согласия, выявление которых может помочь понять, на какой основе строилось их плодотворное, хотя иногда и беспокойное партнерство.
Глава пятая посвящена знаменитым эпизодам вмешательства Каткова в художественную реализацию двух важнейших романов Достоевского: «Преступление и наказание» (1866) и «Бесы» (1871–1872). В главе пересматривается созданная в советскую эпоху историография этих конфликтных ситуаций и предпринимается попытка на основе более сбалансированного подхода воссоздать реальные действия Каткова и их подоплеку.
В главе шестой анализируются взаимоотношения Каткова с Толстым. Начиная с 1859 года Толстой опубликовал в «Русском вестнике» несколько произведений, в том числе в 1865 и 1866 годах – первые части «Войны и мира», время выхода в свет которых частично совпадает со временем публикации «Преступления и наказания» Достоевского. Легко увидеть, насколько «Война и мир» соответствует русской национальной программе Каткова: объемный, внушительный по размеру и размаху роман как будто специально создан для развития национального «самосознания», к которому Катков призывал в своих первых статьях о Пушкине. Другое дело – роман «Анна Каренина» (1875–1877), который привел к резкому разрыву Толстого с Катковым. Достоевский спорил с Катковым из-за одной главы в «Бесах», не соответствовавшей программе последнего, а внимательное прочтение «Анны Карениной» показывает, что в этом случае многим из самых заветных планов и идеалов Каткова идеологически противоречит весь роман. Известно, что Катков отказался опубликовать восьмую, последнюю часть «Анны Карениной» и что Толстому пришлось прибегнуть к публикации ее отдельной брошюрой. В восьмой части романа драма Левина разыгрывается на фоне отправки российских добровольцев в Сербию для оказания поддержки сербам в их борьбе против турецкого господства (это добровольческое движение в конечном итоге привело к втягиванию России в войну с Турцией). Толстой через Левина и других «положительных» персонажей выражает свое неодобрение и осуждение этого движения, которое он изображает как пустую причуду праздных столичных кругов, совершенно не имеющую отношения к потребностям и желаниям русского народа. Однако это движение было дорого сердцу Каткова и являлось в то время одним из важнейших направлений его пропаганды. Неудивительно, что Катков отказался публиковать текст, в котором его идеологическая программа подвергалась прямым нападкам.
Менее очевидным в вопросе об отношении романа «Анна Каренина» к Каткову является тот факт, что восьмая часть представляет собой лишь наиболее явный и наглядный пример нападок на любимые проекты Каткова, который можно найти в тексте произведения. В главе шестой на основе рассмотрения статей в «Русском вестнике» и «Московских ведомостях» о железных дорогах, индустриализации, кредитных операциях, классическом образовании, образовании женщин, спиритизме и русском добровольческом движении в Сербии подробно показано, как трактовка этих вопросов, данная Толстым в романе «Анна Каренина», направлена против политики и программ Каткова. Атака на русское добровольческое движение в эпилоге не была внезапной и неожиданной вспышкой негативных чувств по отношению к одному из пропагандируемых Катковым проектов: это была лишь последняя из серии подобных атак, и она, несомненно, имела эффект последней капли, переполнившей чашу.
В главе седьмой Пушкинский праздник 1880 года, в котором сыграли выдающиеся роли Тургенев, Достоевский и Катков, описывается с точки зрения места этого события в жизни Каткова как своего рода черты, подводящей итог его литературной деятельности. Роман «Братья Карамазовы» – последнее важное литературное произведение, публиковавшееся в «Русском вестнике», – выходил частями во время Пушкинского праздника, и это было важным фактором в восприятии речи Достоевского о Пушкине. В частности, в главе проводится сопоставительный анализ речей Тургенева и Достоевского, а также эссе Каткова о Пушкине 1880 года на фоне содержащей высокую оценку творчества поэта статьи немецкого критика Фарнхагена фон Энзе, переведенной и опубликованной Катковым еще в 1839 году.
В заключении рассматриваются роль и значение Каткова как редактора и мецената. Как автор статей и редакторских колонок Катков представил четкую программу для русской литературы, которая должна была подтвердить политическое и историческое значение русской нации, выраженной через ее язык. Как влиятельный и предприимчивый издатель он стремился публиковать произведения, которые должны были воплотить эту программу, поощрял и оплачивал их создание, и именно эти произведения признаны сегодня одними из величайших достижений русской литературы.
Настоящая работа представляет собой введение в круг вопросов, связанных с Катковым и его творчеством, в частности с той ролью, которую он сыграл в создании некоторых из наиболее значительных произведений русской литературы. Хотя данная книга не является биографией Каткова, в ней по необходимости будет представлен определенный объем биографической информации, проливающей свет на жизненный путь человека, который не настолько известен, насколько того требует его значимость. Главными текстовыми источниками, составляющими основу настоящей работы, являются публицистические статьи того времени, имеющие существенное значение для контекста, в котором был задуман и реализован русский роман. Задача автора – как можно более беспристрастно описать человека, который вдохновлял неистовые страсти, пробуждая как положительные, так и отрицательные эмоции, и заложить основу для дальнейших исследований, которые более органично включат деятельность Каткова в изучение читательской аудитории, сериализации, печатной культуры и каноничности в контексте России XIX века. Цель данного исследования – изучить значение Каткова как литературного деятеля и человека, обеспечившего возможность создания великого русского романа второй половины XIX века[20].
Глава 1
Катков и Белинский. Любовь, дружба и «всемирно-исторический народ»
В некрологе, опубликованном в лондонской газете «Таймс» 2 августа 1887 года, через день после смерти Каткова от рака желудка, покойный был охарактеризован как «государственный деятель, исходивший из того, что Россия должна сохранить свое нынешнее величие и стать в глазах мира еще величественнее, национализировав различные составные части Империи»[21]. Большая часть некролога посвящена деятельности Каткова в сфере политической журналистики, в одном абзаце говорится о его программе реформы образования, однако нигде в тексте не упоминается ни о его литературной деятельности, ни о том, что он был редактором журнала, где были опубликованы величайшие произведения Тургенева, Достоевского и Толстого. Этот факт является не случайным упущением, а отражением того, в каком виде память о Каткове сохраняется в истории – в России и, как следствие, на Западе. Каткова действительно помнят как политического деятеля, а не как литератора. Однако вряд ли кто-либо мог бы предсказать такой исход, основываясь на знакомстве с деятельностью Каткова – двадцатилетнего молодого человека. По характеру своих интеллектуальных занятий и сочинений в 1838–1840 годах Катков больше всего похож на В. Г. Белинского (1811–1848), который стал первым крупным русским литературным критиком и теоретиком литературы. Поскольку в дальнейшем Белинский присоединился к радикальному с политической точки зрения лагерю русской литературы, в ХХ веке он был канонизирован советским литературоведением, в то время как ранние сочинения Каткова, в конечном итоге ставшего ярым консерватором и влиятельным защитником самодержавия, остались в безвестности. Каким же образом Катков стал человеком, благодаря которому во второй половине XIX века был создан великий русский роман? Настоящая глава открывается рассмотрением вопросов, связанных с глубоко личным общением Каткова с Белинским и другими молодыми русскими мыслителями, пытавшимися применить немецкую идеалистическую философию не только к своему пониманию искусства, но и к повседневной жизни. Затем в главе исследуются во многом вдохновленные Гегелем теоретические принципы, которые заметны в ранних публицистических сочинениях и переводах Каткова.
Любовь и философия
В своей недавно опубликованной работе [Randolph 2007] Дж. Рэндолф исследует драмы межличностных отношений, сопровождавшие восприятие немецкой идеалистической философии в России в 1830-е и 1840-е годы, в особенности на примере семьи Бакуниных и отношений Белинского с ее членами. В этой связи автор пишет о свободном объединении студентов Московского университета, иногда называемом «кружком Станкевича» по фамилии одного из важных членов этого объединения – Н. В. Станкевича (1813–1840):
Эти харизматичные студенты не только проявляли опасную независимость, но и, казалось, не обращали внимания на общепринятые ограничения философской деятельности. На родине посткантианского идеализма, в Германии, это направление мысли практиковалось в общественных учреждениях, в частности в университетских аудиториях и в научных публикациях. Русские аналоги этого институционализированного идеализма существовали внутри Императорской академии; тем не менее самые известные и харизматические традиции, окружающие русский идеализм, вырабатывались в более интимном окружении.
Далее исследователь отмечает:
С одной стороны, этот культ философии в частной жизни, казалось, нарушал границы, которые многие считали надлежащими пределами абстрактного мышления, поскольку так глубоко втягивал его в сферу интимных отношений. С другой стороны, <…> в этой идеалистической привычке «проживать» философию было что-то пусть и комичное, но прогрессивное. Этот культ позволил своим приверженцам избавиться от подчинения религиозным и политическим догмам империи. Такая практика сделала их независимыми, «завершенными» и полностью «современными» (по выражению Герцена) людьми и подготовила их последующую самостоятельную роль в русской жизни [Randolph 2007: 12–13][22].
По словам одного из биографов Каткова, в то время «философские системы не только передумывались, но, так сказать, переживались» [Неведенский 1888: 2][23]. В [Randolph 2007] Катков не упоминается, однако он наряду с Белинским и Бакуниным был вовлечен в драмы межличностных отношений, что свидетельствует о его причастности к «культу философии в частной жизни», в атмосфере которого среди других основных течений русской мысли зарождалась русская теория литературы[24].
Письма Белинского конца 1830-х годов представляют собой документальное отражение его внутренней жизни и попыток объяснить эту жизнь с точки зрения своего собственного понимания философии Гегеля. Исследователи часто указывают на тот факт, что Белинский, происходивший из бедной семьи и не получивший систематического образования, недостаточно хорошо владел немецким языком, чтобы читать работы Гегеля в оригинале. В формировании своего понимания философии Гегеля он полагался на друзей, в частности на Бакунина, и, как он сам неоднократно отмечал, на Каткова. В этой связи Г. Боуман пишет:
Влияние кружка, члены которого проявляли живой интерес к философским работам, но не всегда могли оказать квалифицированную помощь в их изучении, ставило такого члена, как Белинский, в неловкое положение интеллектуальной зависимости. Эта интеллектуальная зависимость влекла за собой психологическую зависимость от более образованных друзей, и несовершенное образование Белинского усугубило его восприимчивость к этой зависимости. Тот факт, что столь значительная часть философских знаний Белинского пришла к нему из вторых рук, неизбежно должен был стать одним из основных источников эксцентричности и большого количества перекосов в его философских убеждениях [Bowman 1954][25].
Вклад Каткова в понимание Белинским Гегеля относился по большей части к сфере эстетики, однако к 1837 году большое значение приобретает найденный Бакуниным способ применения философии Гегеля к искусству жизни. Об этом способе Дж. Рэндолф пишет:
Михаил [Бакунин] нашел идеал, благодаря которому он прославился в литературных кругах 1830-х – начала 1840-х годов: призыв примириться с реальностью и тем самым стать «настоящим мужчиной». Это был лозунг, который Бакунин с присущей ему легкостью перевел с технического немецкого на романтический русский язык, впервые выдвинув и себя, и Гегеля на передний план русской мысли [Randolph 2007: 235].
Четкое описание бакунинского «нового понимания реальности, основанного на известном изречении Гегеля из “Философии права” – “Все разумное действительно, все действительное разумно”» – дано в работе [Kelly 1982][26]. Как разъясняет автор, изречение Гегеля означало лишь то, «что в развитии всех вещей существует логический порядок, в котором все исторические формы и институты занимают свое необходимое место как последовательные выражения диалектического развития Абсолютного разума» [Kelly 1982: 47]. Однако Бакунин и другие ранние русские последователи философии Гегеля полагали, что это изречение означает необходимость принять существующее положение вещей; эта идея, которая в России обозначалась известным выражением «примирение с действительностью», позволяла русским мыслителям преодолеть свое отчуждение от «отвратительного окружающего мира» [Kelly 1982: 47]. В период своего ученичества у Бакунина Белинский искренне принимал необходимость «примирения с действительностью» – консервативную интерпретацию Гегеля, которой он придерживался до 1840 года.
Даже после того, как Белинский освободился от чар Бакунина, влияние «учителя» продолжает ощущаться в его переписке. Белинский писал как Бакунину, так и другим друзьям объемные письма, в которых тщательно анализировал свой жизненный опыт, сопоставляя его со своим пониманием «действительности» (слово, выбранное Бакуниным для передачи значения гегелевского Wirklichkeit). В наиболее важных письмах Белинского, касающихся Каткова, речь идет об их соперничестве в отношениях с актрисой А. М. Щепкиной (1816–1841), дочерью великого актера М. С. Щепкина (1788–1863), развернувшемся осенью 1838 и зимой 1839 года. Двадцатитрехлетняя Александра полюбила Каткова, в то время двадцатиоднолетнего студента Московского университета. Белинский описывает их отношения следующим образом: «Барышня [так он постоянно называет Щепкину. – С. Ф.] любила другого, а этот другой любил ее, но вел себя так действительно, что она думала, что он ее не любит» [Белинский 1953–1959, 11: 391][27]. В этот момент романтический интерес к девушке проявляет и двадцативосьмилетний Белинский, старый друг ее семьи. Александра же, как далее пишет Белинский, «заключая по моим дикостям, что я ее обожаю, решилась полюбить меня, в той мысли, что если я женюсь на ней, то со мною, как с человеком благородным и любящим ее она может быть счастлива, сколько можно быть счастливою в браке без любви» [Белинский 1953–1959, 11: 391]. Однако Белинский с его сложным внутренним миром не может этого принять и дает следующее описание своего эмоционального состояния: «Когда она почти ясно выговорила мне, что любит меня, <…> я узнал, что такое ад и что такое истинное страдание, страдание без грусти, без всякой влажности, но с одним сухим, жгучим отчаянием» [Белинский 1953–1959, 11: 391].
Узнав об интересе Белинского, Катков вновь обратил внимание на Щепкину, и Белинский (с явным облегчением) отошел в сторону. В письме Станкевичу, написанном в сентябре – октябре 1839 года, после изложения сюжета интриги Белинский описывает ее развязку следующим образом:
Любовь его [Каткова. – С. Ф.] была – религиозный экстаз; барышня наша оказалась существом в объективном смысле прекрасным, страстное, и, под характером страсти, глубокое, но совсем не нашего мира, и мы оба увидели, что были дураки, грязоеды. Он это узнал первый – сперва осердился на себя, ругал свое чувство на чем свет стоит, теперь смеется.
Далее Белинский выводит из этой истории мораль в бакунинском духе:
Ах, брат, что это за человек!.. Ты знал его каким-то эмбрионом. Он сердится на свое чувство и всю сию гисторию, но это перевернуло его, пробило его грубую массу лучами света, и теперь это прекрасный юноша. <…> Он еще дитя, но его детство обещает скорое и могучее мужество [Белинский 1953–1959, 11: 405].
По версии Белинского, любовь Каткова к Щепкиной была необходимым этапом в духовном развитии Каткова как мужчины. Последние слова Белинского о ней написаны три года спустя, по случаю ее смерти, в письме самому Каткову: «В Москве я попал на похороны – Александры Михайловны Щепкиной. Бедная – ей так хотелось жить, так не хотелось умирать; а умерла!» [Белинский 1953–1959, 12: 95][28].
«Пятидесятилетний дядюшка»
Белинский описывал эпизод со Щепкиной не только в своих письмах. В ноябре 1838 года, когда роман еще продолжался, Белинский использовал его в качестве материала для одного из своих немногочисленных художественных произведений – пьесы «Пятидесятилетний дядюшка, или Странная болезнь», написанной для исполнения на бенефисе М. С. Щепкина 27 января 1839 года в Москве. В своем письме к Станкевичу, датируемом сентябрем – октябрем 1839 года, где описываются его отношения со Щепкиной, Белинский называет реальную драму человеческих отношений «трагикомедией с водевильными куплетами». В пьесе, которая более или менее успешно сочетает в себе элементы трагедии и комедии, треугольник Белинский – Щепкина – Катков представлен через персонажей Николая Матвеевича Горского, Лизаньки Думской и Владимира Дмитриевича Мальского. Горский – «дядюшка» по названию пьесы – опекун осиротевших сестер Лизаньки и Катеньки. Показательно, что двадцативосьмилетний Белинский изображает себя пятидесятилетним, причем не женихом, а, скорее, кем-то вроде отца. Лизанька, тихая и задумчивая, чертами характера напоминает пушкинскую Татьяну (из «Евгения Онегина»), а Катенька, легкомысленная и веселая, представляет собой аналог пушкинской Ольги. В образе Мальского, студента Московского университета, «племянника и воспитанника» Горского, «отражены черты почти портретно зарисованного М. Н. Каткова» [Литнаследство 1950: 91][29]. В первой постановке пьесы, которая состоялась на бенефисе М. С. Щепкина, Александра Щепкина сыграла роль Лизаньки Думской – героини, прототипом которой была она сама.
Сюжет пьесы Белинского прост: Лизанька, Катенька и Мальский выросли в доме Горского, и в семье решено, что Катенька должна выйти замуж за Мальского. Однако по ходу пьесы выясняется, что легкомысленная Катенька сама не понимает, кого она любит, а Мальский начинает осознавать, что его настоящая любовь – Лизанька. Между тем Горский – дядя Мальского и опекун Катеньки и Лизаньки – охвачен страстью к Лизаньке. Он признается ей в любви, и это признание поначалу приводит ее в ужас. Однако придя к выводу, что к Мальскому, которого она любит, неравнодушна также Катенька, она решает, что лучшая судьба для нее – выйти замуж без любви за своего доброго опекуна. Вмешательство уездной сплетницы и ее сына создает небольшие осложнения, однако в конце концов Катенька и Мальский дают друг другу понять, что не влюблены друг в друга (в нужный момент у Катеньки появляется еще один жених), а Горский, услышав, как Мальский разговаривает сам с собой о своей любви к Лизаньке, великодушно отходит в сторону, чтобы Мальский и Лизанька могли быть вместе.
Пьеса представляет собой документ, содержащий интересные сведения об отношении Белинского к самому себе и к Каткову в то время, когда исход их собственной реальной драмы взаимоотношений еще не был определен. Разница в возрасте между ними преувеличена, а сценический двойник Каткова изображен красивым, энергичным и (в отличие от реального Каткова) богатым молодым человеком. Показательна реплика Горского: «Этот молодчик с своей смазливой рожицей хочет терзать меня <…> мучить…» [Белинский 1953–1959, 3: 557]. Его собственная внешность, напротив, кажется ему совсем не привлекательной. Глядя в зеркало, он говорит: «Что там такое – дай посмотрю… Ба! Да это я – что за молодец, чорт возьми!.. (Бьет себя по голове). Это что? – лысина… (Бьет себя по животу). А это? – толстое, пятидесятилетнее брюхо!.. Ну, чем не любовник, чем не жених!» [Белинский 1953–1959, 3: 559].
Подобно русским драматургам XVIII века, Белинский дает своим персонажам говорящие имена. Фамилия Горский, возможно, происходит от слова «гора», но также вызывает ассоциации со словами «горе» и «горький». Фамилия Думская ассоциируется с думой, размышлением. Наиболее показательно то, что фамилия сценического двойника Каткова – Мальский – происходит от корня слова «маленький» и включает в себя первый слог слова «мальчик». Это созвучно отношению Белинского к Каткову, которое он выражает в своих письмах, постоянно упоминая молодость и незрелость Каткова и часто называя его «юношей». Годом позже, осенью 1839 года, Белинский так опишет свои чувства при виде того, с какой любовью общаются друг с другом Катков и Щепкина: «Я не мог видеть беспокойства и тревоги, с какими она поджидала своего юношу [Каткова. – С. Ф.], как, почувствовав его приход, она выбегала из комнаты, чтобы скрыть свое волнение, как потом они говорили друг с другом с лицами, сияющими блаженством» [Белинский 1953–1959, 11: 398]. Нечто подобное переживает и Горский: «Кто мог это предвидеть?.. Нет, лучше – кто мог не видеть этого!.. Она любила его давно, да скрывала… Он тоже любил ее давно уж – прежде чем узнал об этом… Сердца не обманешь – у него тысячи глаз… тысячи ушей – оно все видит, все слышит» [Белинский 1953–1959, 3: 581].
Описание Мальского, данное в пьесе, также воспроизводит двойственное отношение к Каткову, которое Белинский проявляет в своих письмах. Наряду с внешней привлекательностью Мальского неоднократно отмечаются его гордость и напыщенность, а Катенька, кроме того, обвиняет его в «неоткровенности и скрытности» [Белинский 1953–1959, 3: 588]. Еще до того, как соперничество из-за Лизаньки получит полное развитие, враждебность Горского к «племяннику и подопечному» вспыхивает в его знаменательной реплике, обращенной к Мальскому:
Ты знаешь только вместе гулять, рвать цветы… для дядюшки… читать с ними [девушками. – С. Ф.] Пушкина… фантазировать, мечтать… заноситься за облака… красно рассуждать о любви… по профессорским лекциям… Ты человек ученый… говорить умеешь… тебя заслушаешься… Ты мастер любезничать и подслуживаться… а там, как дойдет до беды… тебе хоть трава не расти… чорт бы тебя взял… мечтатель проклятый… философ недопеченный… поэт доморощенный!.. [Белинский 1953–1959, 3: 533].
Далее по ходу пьесы эта враждебность разгорается еще сильнее, без повода со стороны Мальского. Охваченный ревностью, Горский кричит: «Ты, ты противен мне, отвратителен… Я ненавижу тебя!.. Будь ты прав… благороден… чист…» [Белинский 1953–1959, 3: 558]. И даже признавая достоинства Мальского, Горский не может избежать оттенка иронии и сарказма: «Прекрасный молодой человек – умный, образованный, чувствительный – словом, настоящий герой романа…» [Белинский 1953–1959, 3: 584].
Пьеса Белинского не представляет большой ценности; по словам друга Белинского В. П. Боткина, в ней «есть недурные сцены для театра, но произведение не художественное» [Литнаследство 1950: 118][30]. Самые сильные моменты пьесы – те, где переданы мучительная страсть Горского к Лизаньке, его ненависть как к себе, так и к своему сопернику и его мрачное смирение с печальной старостью. В пьесе Белинский дарует Мальскому и Лизаньке благоприятную развязку интриги и счастье в любви, в чем было отказано Каткову и Щепкиной в реальной жизни, и с точностью изображает охватившее его самого отчаяние и чувство тщетности собственной жизни. Однако нельзя отрицать, что как художник Белинский не смог выразить ту степень страсти и странности ощущений, которая проявляется в его письмах. Одно из них, написанное в феврале 1839 года, когда история соперничества уже близилась к финалу, по силе выражения чувств к Каткову и сложности самоистязания намного превосходит «Пятидесятилетнего дядюшку»: