– Папы больше нет, – еле шевеля губами, прошептала мама.
– Как нет?! Что ты говоришь?!
– Он умер… – как приговор произнесла мама и потеряла сознание.
Разум Аллы сопротивлялся – не хотел принимать случившееся.
“Папа умер… Папа умер… Нет – это неправда!” – стучало в голове, отзываясь дикой болью.
Мама как будто сразу постарела; без чувств она безвольно сидела на полу телефонной будки. Рядом валялась визитка.
Не помня себя от отчаяния, Алла выскочила на улицу.
– Помогите! Пожалуйста! Пожалуйста! Помогите! – неистово кричала она.
Двое прохожих подбежали к отчаявшейся девчушке, взывающей о помощи, подхватили её маму под руки, помогли подняться. Хотели вызвать скорую. Мама вяло мотнула головой.
– Мамочка, мамочка, я с тобой… – как в бреду, шептала Алла, стараясь хоть как-то поддерживать маму, которая, опираясь на провожатых, отрешённо шла до подъезда, потом – до квартиры…
***
Три последующих дня Алла смотрела на всё вокруг, как сквозь мутное стекло. Суета: организация похорон, траурная процессия, кладбище, глубокая яма, куда под душераздирающую музыку опускают гроб, венки, опоясанные чёрными лентами, море цветов и слёзы, слёзы, слёзы…
Поминки: родственники, друзья-сослуживцы, соседи. Говорят много добрых слов о папе, потом много выпивают; вскоре начинают болтать между собой о разном, а потом и вовсе забывают зачем собрались, – обсуждают ремонты в квартирах, планы на отпуск…
“Скорее бы всё это закончилось…”
После поминок – опустевшая квартира. Теперь они с мамой вдвоём: растерянные, в один миг потерявшие опору, совершенно опустошённые и обессилевшие от свалившегося горя.
Мама обняла Аллу, стала нежно гладить по голове.
– Милая, да у тебя седые волосы! Много седых волос! – всхлипывая, заговорила она. – Маскируются в белокурой шевелюре, но вблизи видны…
В этом отчаянном всплеске Алле открылось, насколько мама чувствует её горе – горе дочери, в одночасье утратившей любимого отца. Мама тихо плакала, но Алла не могла её успокоить – из огромных голубых глаз тоже текли слёзы.
Долго-долго сидели, обнявшись.
Мама выпила успокоительное. Легла на диван. Алла села рядом.
– Дочка, ничего не бойся – мы с тобой справимся, – голос прозвучал неожиданно спокойно и убедительно. – Ты сдашь экзамены, поступишь в институт. Встретишь свою любовь и будешь счастлива.
– Мама, я хочу креститься, – твёрдо сказала Алла. – Помнишь те слова папы?
– Да. Ещё тогда я испугалась… Молила, чтобы они не стали пророческими… Нельзя было так испытывать Бога…
Она закрыла лицо руками, но сдержала слёзы, не желая, чтобы её страдание передалось дочери. Через мгновение глаза прояснились, по лицу скользнуло подобие улыбки.
– Обязательно подумаем, как тебя окрестить, – пообещала она, крепко обняв дочь.
11
Тиски горя сжимали крепко. Алла понимала, что мысль о трагедии будет преследовать ещё долго. “Так с ума можно сойти! – с ужасом думала она. – Надо как-то отвлечься. Хорошо, что завтра в школу – это, как спасательный круг”.
Утром, войдя в класс, она читала на лицах одноклассников искреннее сочувствие. Такое в их классе случилось впервые, и ребята не знали, как себя вести. Некоторые, уловив на себе взгляд Аллы, опускали глаза. Другие подходили, осторожно заговаривали, пытаясь найти нейтральную тему.
Алла не возражала, когда Гоша, сместив Илью с законного места, сел с ней за парту. Видела, что тот хочет немного расшевелить её. Для начала он прошептал, как на днях Илюха на географии Австрию с Австралией перепутал. Однако эта история не показалась Алле забавной. К наброску нелепого карикатурного портрета учительницы на салфетке, стянутой из столовки, она тоже отнеслась спокойно.
Надломленная смертью отца, за эти дни Алла почувствовала себя намного взрослее, серьёзнее. Забавы сверстников больше не трогали, ребячество казалось странным. Но всё же она была благодарна Гоше за человеческую заботу, которая помогала хоть немного отвлечься от гнетущих мыслей.
Усилием воли Алла попыталась углубиться в учёбу. Приободрилась, когда поняла, что это удаётся. Пропущенного материала оказалось много. Теперь, чтобы всё наверстать, надо было полностью сосредоточиться.
После школы она спросила подругу:
– Ир, можно приду к тебе домашнюю делать? Дома тяжко.
– Конечно, приходи! – обрадовалась Ира. – Родители на работе, Дэн на тренировке – в тишине поучим… Так пойдём сразу!
***
Ира накрыла обед. Сидя за столом в уютной кухне, Алла рассказывала, как всё произошло. Подруги тихо плакали.
– Знаешь, Ал, я всегда завидовала, что у тебя такие родители, – проговорила Ира, утирая слезы. – Какие лыжные походы твой папа устраивал для вас с мамой! Я однажды тоже ходила. Никогда не забуду! А всей семьей – на каток! А каждое лето – на море! Даже к йоге он тебя приобщил?
– Ты откуда знаешь про йогу? – испуганно спросила Алла.
– У тебя около магнитофона увидела стопку фоток с упражнениями.
– Шею защемляет, когда долго за уроками сижу… Папа принёс комплекс “Крокодил”… – начала оправдываться Алла, зная, что заграничные духовные практики под запретом.
– Да ты не переживай. Никому не скажу. Я от твоих родителей балдею. Меня вот только в учёбу носом тычут…
– Зря ты так, Ир. Они о тебе тоже заботятся, – чуть слышно сказала Алла, глаза её снова наполнились слезами.
– На тебя и голос никогда не повышают, а мне даже ремнём прилетало. Тебя били хоть раз? Ты ж далеко не идеальная. Да и в детстве не всегда же слушалась, шалила, как все?
– Нет, не били. Мне тихим голосом строго говорили что-то вроде: “Не делай так, а то будешь наказана и сидеть в своей комнате одна”. Я не понимала, что значит “будешь наказана”, но представляла огромное чудовище, которое может броситься и разорвать на мелкие кусочки. И вот, чтобы от него спрятаться, изо всех сил старалась выполнять требования родителей сразу, научилась понимать их с полуслова, даже со взгляда.
– Всё равно ж бывало что-то не так. Что тогда?
– Тогда оставляли в комнате одну. Со мной не разговаривали и вообще не замечали, будто меня не существует. До сих пор – это мой самый большой страх.
– Что именно?
– Изоляция. Тогда – в детстве – мой мир просто рушился. Я плакала и думала, что больше никому не нужна; мечтала, чтобы со мной оказалась бабушка или чтобы куклы стали живыми – уж они-то точно меня любят и пожалеют, – Алла грустно улыбнулась от воспоминаний о своих наивных детских желаниях. – В общем, чувствовать себя одинокой – самая страшная катастрофа.
Ира помолчала в задумчивости, потом твёрдо заключила:
– Ну, уж лучше так, чем ремнём.