– Часа четыре.
– Наверно я недавно бы проснулся. Или, может быть, сидел бы в гостях.
– Вот, ты можешь себе это представить. Гипотетически такое развитие реальности существует. Если то, остался ты дома или оказался здесь, в серьёзной степени повлияет на судьбы многих людей, такая реальность обнаружится почти наверняка.
– Слушайте, что за борхесовские теории… Мне не нужна теоретическая физика, я и без этого пойму.
– Это не теория, это очень даже практика. Ты – здесь.
– Хорошо, что это за год?
– Да ты можешь меня послушать, наконец? В общем, другая реальность ответвилась бы от той реальности, в которой ты находился, если бы ты (останься ты дома) натворил бы дел, которые в серьёзной степени изменили эту реальность. Или если ты натворишь дел по возвращении отсюда – тех дел, которых ты не натворил бы, оставшись там.
И тут Вольф рассказал Ивану о чагах. Чага – пространственная аномалия, связывающая между собой реальности. Она возникает в той географической точке, где произошло событие, которое обусловило разветвление реальности. У каждой чаги есть свой график открытия.
– Например, та чага, в которую угодил ты, открывается раз в сутки примерно на тридцать секунд в августе-сентябре. Минутный диапазон – с 22:31 по 23:17.
– И что это значит?
– Значит, в этот диапазон времени на этой географической точке открывается дверь в иную реальность. Вернее, в одну из двух реальностей, приписанных к этой чаге. Чаг на карте мира и особенно России огромное множество, но зарегистрирована нами лишь самая малая часть. Количество хорошо изученных реальностей едва перевалило за сотню. Абсолютное большинство чаг – девяносто девять процентов – открываются так редко, что зарегистрировать их почти невозможно. Но это целая наука…
– И вы как раз такой учёный?
– Нет, куда мне. Я просто функционер. Моя работа – блюсти близлежащие чаги в этой реальности. С моим коллегой в Стволе что-то произошло, и в этом году просто жуткая запарка… Вот тебя и упустил.
– В каком стволе?
– Ах да, забыл тебя обрадовать. Тебе повезло. Та реальность, в которой ты живёшь, условно признана Орденом за стволовую реальность, Ствол, как мы это называем. Это такая система отсчёта координат, нулевая параллель. Это самая нейтральная реальность, в которой мир максимально далёк одновременно от благоухающего рая и от ужасов антиутопии. Ну и история Ордена именно оттуда и началась.
– Что за Орден такой?
– А трудно догадаться? Орден – это мы. Межреальностная организация, контролирующая чаги и старающаяся не допустить непоправимых последствий. Я представляю гуманитарное крыло организации: мы изучаем реальности, разными методами ищем новые, помогаем провалившимся людям вернуться домой, и так далее. Есть ещё коммерческое крыло, его представители используют чаги для торговли, добычи всяких дефицитных штук, игры на бирже, ну и так далее. Иногда они даже опускаются до грабежа, но мы боремся с этим как можем. Впрочем, мы в любом случае от них зависим, равно как и они зависят от нас. Мы находимся в вечной борьбе, но не можем ни существовать друг без друга, ни как-то подчинить друг друга.
Иван смотрел в пустоту, всё вокруг раскачивалось. Вольф повторял и дополнял объяснения, умещая в его голове новую картину мира, но что-то то и дело вываливалось.
Сверху – серое небо начала сентября, под ногами – бугристая кремлёвская мостовая, кругом – грохот десятка автомобилей. Один солдат сказал другому:
– Она же, говорят, не видит ничего.
– Стреляет всё же хорошо, – отвечал толстый солдат. – Ох, что будет, что же будет.
– Может, не она стреляла?
Вывели её к стене. Некрасивая полуслепая еврейка, обладательница десятка имён, посмотрела прямо в лицо вскинувшему револьвер коменданту Малькову. Тот слегка замешкался. Взгляд был не то чтобы смелым, но тупым.
На подходе к заводскому двору у неё сломался каблук. Прихрамывая, она подбежала к чёрному ходу. Присела на какой-то ящик и попыталась приладить отломившуюся часть каблука.
Вдруг какое-то мельтешение: люди выходят. Она резко оторвала тот кусок каблука и побежала туда – будь что будет! Какая разница, что там с обувью, если остались секунды?
На мгновение притаилась за автомобилем. Пора, не пора? Услышала знакомый мерзкий голос – как обычно, что-то о фабриках рабочим. Да, пора.
Она выскочила из-за машины и трижды выстрелила почти в упор, вслепую. В последовавшем водовороте едва ли кто-то мог понять, что же произошло. Его схватили и куда-то потащили. И её схватили и куда-то потащили.
После того, как кремлёвский комендант Мальков привёл приговор в исполнение, её тело, крутя и сминая, уложили в бочку. Бочку оттащили подальше от зданий, облили бензином и подожгли.
Но сжигай – не сжигай, Ленин уже сражён вполне удачным выстрелом.
– Так. А что же было в кейсе? Что я такое вдохнул?
– Ничего!
***
Должность Вольфа называлась куратор. В его ведении были несколько московских и подмосковных чаг. Основная обязанность – отлавливать вваливающихся в эту реальность потусторонцев и безболезненно возвращать их обратно. Кроме того, ему нужно было избавляться от подозрительных предметов, которые сквозь чаги тоже проскакивают нередко.
Кроме того, фиксация научных данных, тяготеющая к бюрократии. За год чага открылась столько-то раз, средняя продолжительность сеанса – столько-то секунд, число транспортированных объектов – столько-то, из них людей – столько-то. Научные конференции, съезды, заседания. Орден давал ему достойный заработок, неплохую квартиру и техническую поддержку.
Уже почти стемнело, когда Вольф показал Ивану город. Выбеленный Кремль, сотни куполов, меньше асфальта и больше деревьев – ХХ век прошёл для этой Москвы с гораздо меньшим ущербом.
Вечером они сидели в старомодно оформленном ресторане «Блюз Диканьки» в стеклянном небоскрёбе на месте гостиницы «Ленинградская». По всему периметру зала тянулся конвейер с едой и напитками. Каждый посетитель брал с конвейера приглянувшийся ему пункт меню, а счётчик на столе выводил на дисплей текущую сумму счёта. Если выходило, например, слишком дорого, тарелку можно было поставить обратно – и сумма откатывалась к прежнему значению.
Только лента конвейера (Иван взял бургер с картошкой «Криминальное чтиво» и кружку тёмного пива, а Вольф – расстегаи с грибами и бутылочку медовухи) отделяла их от витрины, с которой открывался чудесный вид на отдающую ретрофутуризмом Комсомольскую площадь (здесь – Каланчёвскую), полную всех существующих видов транспорта (в том числе – вертолётов).
Особенно радовала глаз Ивана увивающаяся в никуда канатная дорога.
– Я вообще почти не пользуюсь электроприборами, – говорил между делом Вольф. – Дома я бываю мало, в городе ориентируюсь хорошо, в гости хожу без спроса. Работа творческая.
– А, вот, собственно… – замявшись, заговорил Иван. – Интернет, связаться с кем-то если надо…
– С кем мне связываться. Я здесь вообще, можно сказать, командировочный. Друзей у меня здесь нет. Заменяю одного идиота, он уже полгода в санатории филонит.
– Не скучно вам тут?
– Как сказать. Чаг в городе несколько, графики у них хитрые, то пусто, то густо. Мало, думаешь, таких как ты?
– Думал, что да.
– Нет, ты знаешь, большинство просто не успевают понять, где они оказались, я их уже обратно засовываю. Иногда приходится жёстко работать, приглушить чем…
– Приглушить? Это в каком смысле?
– Ага, и тебя бы приглушил, – Вольф допил стакан медовухи. – Вопросов больно много задаёшь.
– То есть, дубиной по голове – и в чагу? Не очень-то вежливо.
– Ну, есть разные методы. Более деликатные, чем ты думаешь. В любом случае, не боись, тебя уже пронесло. Да и перед родственниками твоими неудобно.
Иван вопросительно посмотрел на Вольфа.