Она поёжилась:
– Холодно.
– Холодно, когда ты один. А когда с тобой кто-то рядом… – Адэр нежно обнял Сирму за плечи: – Когда кто-то рядом, ничего не страшно. Тебе страшно?
– Нет, мой правитель. – Девушка повернулась к нему лицом. – С вами я ничего не боюсь.
В ушах эхом прозвучал голос Малики: «С вами я ничего не боюсь». Адэр резко выпрямился. Когда же она это говорила?
– Простите меня, мой правитель, – пробормотала Сирма и сжалась.
Вскинув руку, Адэр указал в окно:
– Смотри! Смотри, Сирма! Скоро начнётся новый день.
На горизонте растягивалась, не обрываясь и не ломаясь, бледно-розовая нить.
***
Обхватывая себя за плечи, Малика смотрела в окно. Вот она – причина её нестерпимых ночных мук. В форме горничной – словно статуэтка. Глаза медовые, хмельные от счастья. Кремовая лента в ореховых волосах развевается на ветру как вымпел. Шестнадцать лет… По законам Грасс-Дэмора – для девушки брачный возраст. Рядом прыгают дети – те, кто остался в замке. Троих Адэр отправил на лечение в Бойвард. У одного нашлись родители. Остальные не помнят ни своих имён, ни где они жили.
Сирма подтянула мальчикам штанишки, одёрнула на девочках кофты, кому-то вытерла нос, кого-то чмокнула в щёчку. Она будет хорошей мамой.
– Малика, – прозвучал голос служанки. – Вас ждут.
– Иду, – сказала она и задёрнула шторы.
В малом зале собрались старосты из Нижнего Дола. Им предстояло ознакомиться с грядущими реформами – налоговой и денежной – и донести информацию до селян и горожан. Многие старосты знали друг друга лично. По разным причинам они виделись редко и в другой день делились бы новостями, но сегодня мяли в руках фуражки и смотрели в пол.
Малика прошла через зал, разгоняя тишину стуком каблуков. Села в кресло, установленное на возвышении с одной ступенькой, и скользнула взглядом по пустующим стульям:
– Кто не приехал?
– Нет старосты Зурбуна, госпожа, – прозвучало с заднего ряда. – Его взяли под стражу. Дом его сожгли. Зурбун горит.
Малика опешила:
– Как горит?
– Вот так и горит. На месте некоторых постоялых дворов одни головёшки. Дома не все, правда, но тоже горят. Кругом люди с баулами, а бежать-то некуда. Из города только женщин и детей выпускают.
Со всех сторон понеслись голоса: «В Истве второй день пылает поместье графа Вальбы». – «Вчера ночью Озур светился. Сам видел». – «У нас двое селян продали дочерей за дрова, на сходке чистосердечно признались, а их хибары всё равно сожгли». – «Слышал, что Верхний Дол уже неделю дымит». – «В Ларжетае тихо. На улицах ни души». – «И у нас пока тихо. Сижу как на иголках. Вдруг вернусь, а Кесадана уже нет».
Крикс Силар шуршал бумагами в сейфе. Обернулся на щелчок дверной ручки:
– Ты ошиблась дверью.
– Объясни, что происходит! – потребовала Малика, переступив порог.
– Я же сказал – ошиблась дверью.
– Так нельзя! Крикс!
– Твоего племянника не насиловали семь лет. Я не тот, кто будет сочувствовать насильникам и убийцам детей.
– Есть закон! А ты его нарушаешь.
Он грохнул кулаком по корпусу сейфа с такой силой, что Малика присела. Показалось, что треснули стены.
– Мой правитель – мой Бог и мой Закон! – рявкнул Крикс. – Другого нет и не будет!
Малика проследовала в кабинет Адэра. Гюст пожал плечами: правитель ещё не появлялся. Она пронеслась по холлу, взбежала на верхний этаж. Жестом пресекла попытки охранителей воспрепятствовать ей и вошла в апартаменты.
Глядя в зеркало, Адэр завязывал галстук:
– Без доклада?
– Прекратите это безумие!
– Охранителям пора к Трою Дадье на ковёр.
– Адэр!
Он поправил воротник рубашки:
– Прежде чем обратиться ко мне по имени, не мешало бы закрыть двери.
– Что вы делаете?
Адэр взял со стула пиджак:
– Одеваюсь. Не видишь?
– Ваши стражи…
– Наши.
– …Сжигают дома.
– Я предупреждал.
– Адэр! Остановитесь!
– Сегодня я жгу дома в наказание за детей, завтра я буду бить плетьми за воровство, послезавтра за убийства я отравлю колодцы. И так будет до тех пор, пока они не поймут, что я – закон, которому нельзя не подчиняться!
– Вы не закон! Вы деспот!
Адэр схватил её за локоть и потащил за собой. Входил в залы, смотрел в окна. Шептал: «Не то. Всё не то…» И тянул Малику дальше. Спустился по служебной лестнице в хозяйственную пристройку. Прислуга, потупив взоры, прижалась к стенам.