Глава 1
Василиса.
— Дочка, пора тебе отдохнуть… Три часа ночи. Сколько можно себя изводить? — папа тихо входит в кабинет, его шаги едва слышны на мягком ковре. Он подходит ко мне сзади, кладёт тёплую ладонь на плечо и нежно гладит по спине, будто пытается стереть усталость, сковавшую моё тело.
— Папуль, я понимаю, что ты волнуешься. Только у нас совсем нет времени.
Он вздыхает, и в этом вздохе — целая история: боль, страх, бессилие.
— Я не устану повторять, что это не твоя война. Мы пережили слишком многое. Потеряли слишком многое и многих. Пора уже просто жить. Двигаться дальше. И перестать мстить.
Я замираю, слова застревают в горле. Вспоминаю лица тех, кого больше нет, и чувство вины, как ядовитая змея, снова сжимает сердце.
— Пап, хоть изначально это была не моя война, я потеряла многих и была виновна в гибели слишком многих… — замедляюсь, не желая воскрешать в памяти те страшные моменты. — Так или иначе, его нужно остановить. Ты сам понимаешь это.
Папа молчит, но взгляд его говорит больше слов. В нём — и тревога, и безмерная любовь, и отчаяние человека, который не в силах защитить своё дитя от судьбы.
— Понимаю. Только, пожалуйста, будь аккуратнее.
— Конечно, папуль. Иди отдыхать. Я тоже скоро пойду.
— Ага, как же… — он грустно усмехается, уже направляясь к двери. Но вдруг оборачивается, словно что‑то важное вдруг пришло ему на ум. — А ты очень повзрослела. Сначала думал, что стала очень похожа на свою тётю, но сейчас понимаю — нет. Ты пытаешься заменить его. Василис, я всё понимаю. Только всё равно наступит момент, когда придётся отпустить. И даже исполнение отмщения не поможет это сделать.
В его голосе — тихая печаль, будто он знает что‑то, чего не знаю я.
— Я всё понимаю, пап. Но пока рано.
— Знай, что я рядом. Ты всегда можешь обратиться ко мне.
Он выходит, и дверь тихо щёлкает за его спиной. Я остаюсь одна, погружаясь в пучину мыслей, где прошлое и настоящее сплетаются в один неразрывный клубок боли и решимости.
Уже прошёл целый год с тех событий, перевернувших нашу жизнь. Год, наполненный беготнёй, скрыванием, попытками собрать осколки разрушенного мира. Мы сделали многое — но толку от этого мало.
Амир. Грёбаный ублюдок.
Он словно тень, следующая за нами по пятам. Его глаза — везде. Его руки — в каждой стране. Он следит за каждым нашим шагом, и даже здесь, в Португалии, я не чувствую себя в безопасности.
Сразу после переезда в Китай с нами связались Слава и Альберт. Их голоса в трубке дрожали от усталости, но в них звучала непоколебимая решимость. Они рассказали о том, что произошло на том полигоне: как Марат, не раздумывая, выбрал спасти семью; как ребята бежали сначала в Милан, а позже перебрались в Турцию — в небольшой городок, название которого я уже не помню. Но Амир почти сразу их нашёл.
И меня он нашёл тоже. За какой‑то ничтожный срок он сумел нарастить такую мощь и обширную сеть связей, что даже в Китае мне стало небезопасно.
Было принято решение о переезде — меня и отца. Илья остался в Китае, продолжая вести свою невидимую войну. Мы же перебрались сначала в Испанию, а потом осели здесь, в Португалии, в тихом городке, где узкие улочки пахнут морем, а закаты окрашивают небо в багряные тона. Именно тут я начала развивать свой бизнес — не без помощи Ильи и его связей, конечно.
Встретиться с сыном мне так и не удалось. Каждый наш переезд, каждое движение отслеживается и докладывается Амиру в тот же день. Бороться с ним один на один у нас пока нет сил. Вот так и живём — в постоянном напряжении, в ожидании удара.
Я налаживаю связи здесь, в Португалии. Илья делает максимум по всей Азии: находит старых союзников семьи Юсмановых, которые по разным причинам залегли на дно. Объяснять им ситуацию каждый раз сложно — многие уже запуганы, а некоторых Амир просто покупает, уверяя, что он ни при чём, а мы лишь хотим захватить власть над корпорацией, которую он так усердно строил.
«Ну да, как же…» — мысленно усмехаюсь я, но вслух ничего не говорю.
Тяжелее всех Славе и Альберту. Им приходится быть начеку каждую секунду. Мы не знаем, на что способен Амир. Слава сумел переслать им большое количество людей для защиты, и они нашли покровительство у одного клана, который когда‑то работал вместе с отцом Марата. Их приняли сразу — ведь если он сын Марата, значит, прямой наследник компании. Но против Амира в открытый бой они не пойдут.
Вот так и живём — на три разные страны, без малейшего понимания того, как остановить Амира.
Единственная отрада для меня — редкие разговоры по видеосвязи с сыном. Он скучает, но не плачет, не жалуется — просто ждёт. И каждый раз спрашивает про отца.
А я не могу ему ничего ответить. Поэтому вру.
— Скоро мы все будем вместе, — говорю я, глядя в его доверчивые глаза.
И в какой‑то момент начинаю верить в это сама.
Из собственных мыслей меня вырывает резкий звук телефона. Я вздрагиваю, но тут же беру себя в руки.
— Слушаю, — дежурная фраза на любой незнакомый номер. Мы все общаемся только так — через зашифрованные каналы, через посредников, через десятки фильтров.
— Лиса, у меня срочные новости.
— Слушаю, Илья.
— Я переговорил с Раулем, как и договаривались. Они согласны нам помочь, но у них есть условия.
— Какие?
— Сейчас в ваш город приезжает семья Алимовых. Когда‑то бежали из России, но сейчас очень влиятельные. Рауль будет помогать только при условии, если они будут за нас. Ну и мы должны помочь ему установить сотрудничество с ними насчёт торгового пути.
Я задумчиво провожу рукой по столу, ощущая прохладную гладкость дерева.
— Очень интересно, конечно. Только мне‑то им что предложить? Я наслышана про них. С их оборотами мы предложить ничего стоящего не сможем.
— Я тоже уже голову сломал. Всё, что я нашёл на них, сейчас тебе отправлю. Включи факс.
— Хорошо.
— Я могу попробовать устроить встречу или найти место, где они точно будут. Просто хотя бы поговорить.
— Рассказывать им в открытую о нас при условии, что им может дать Амир, тоже считаю нецелесообразно.
— Я думаю, они и сами всё знают. Во всяком случае, Рауль сказал, что они очень заинтересованы в общении с тобой. На вопрос, откуда такая информация, он молчит.
Я задумываюсь. В голове крутятся десятки вариантов, но ни один не кажется достаточно надёжным.
— Тогда нужно место, где будет много людей.
— Смотри, что нашёл. Завтра состоится открытие галереи племянника. Уверен, что они там будут.
— Договорились. Подготовлюсь.
— Отключаюсь.
Всю ночь я провожу за изучением информации об этой семье. Передо мной разложены распечатки, фотографии, досье — но нового ничего не узнаю.
Старший — Алимов Геннадий Генрихович. Ещё в начале двухтысячных уехал из России из‑за обвинений в краже в особо крупных размерах. Переехал в другую страну, сменил имя, открыл новый проект. Сейчас — один из самых влиятельных бизнесменов в Бразилии. Есть сын, на два года старше меня. Ничего подозрительного или незаконного.
— И о чём они хотят со мной говорить? — вслух задаю я вопрос, но ответа, конечно, нет.
— Ты всё ещё не легла? — папа заходит в кабинет с кружкой чая. Аромат мяты и лимона наполняет комнату, на мгновение перенося меня в детство.
— Нет, изучала досье. Ты знаешь что‑то про семью Алимовых?
Он задумчиво смотрит на фото, долго, внимательно, словно пытаясь вспомнить что‑то давно забытое.
— Что‑то знакомое. Есть фото?
Я протягиваю ему снимок. Папа долго изучает его, затем произносит:
— Когда‑то очень давно общался с Каримом. В каких именно отношениях они были, я не знаю. Но они знакомы достаточно близко.
Я рассказываю ему про звонок Ильи. Папа слушает молча, но в его взгляде — тревога.
— Уверена, что это безопасно?
— Я возьму двоих из охраны. Тоже не уверена. Раулю верить тоже нельзя. Он всегда ищет выгоду.
— Давай с тобой пойду?
— Нет, нет. Я сама. Если что, будь на телефоне. Всё хорошо будет.
— Ну смотри. У них тут не так много влияния, но тем не менее будь аккуратнее. Оружие возьми только.
— Договорились.
Таков теперь мой мир: где доверие измеряется пулями в обойме, а мораль давно растворилась в необходимости действовать. Оружие — постоянный спутник, убийства — горькая необходимость, картели — вынужденные партнёры. Каждый день я переступаю через себя, чтобы однажды достичь цели — и надеюсь, что после этого во мне ещё останется что‑то человеческое.
Глава 2
Василиса
— Точно всё собрала? — папа нервно ходит из стороны в сторону, то и дело поглядывая на часы, и что‑то бурчит под нос.
— Пап, всё проверила не один раз. В крайнем случае сейчас достаточно светло, и вокруг будет очень много людей. Меня не смогут незаметно вывести из помещения.
— Не нравится мне это всё. Будь постоянно на связи. Если что — сразу маячок.
— Договорились! — я быстро целую его в щёку и выбегаю из дома, стараясь не показывать, как сама волнуюсь.
Сажусь в машину. Меня уже ждут: личный водитель Николай и двое охранников — родные братья Эмиль и Доминик. Ребята ответственные, проверенные. Их сдержанная манера, чёткие движения, ум и внимание к деталям — всё это невольно напоминает мне Волковых. Как давно это было…
— Василиса Юрьевна, я буду постоянно рядом, — начинает Эмиль. — Ник будет поблизости. Без нас никуда не заходите, даже если они предложат переговорить в более уединённом месте. Ссылайтесь на то, что вы недостаточно с ними знакомы. Любая причина. Это их выставка и их территория. У нас шансов в нестандартной ситуации намного меньше.
— Во‑первых, я уже не раз говорила — просто Василиса. Во‑вторых, тоже не собираюсь покидать галерею. Если мне что‑то не понравится — сразу покидаем место. — Немного помолчав, всё же добавляю: — И вы, ребят, сильно не подставляйтесь.
— Это наша работа, — начинает Доминик, но я останавливаю его жестом.
— А это мой приказ.
Так и продолжаем путь в полной тишине.
Подъезжаем к особняку — и я невольно задерживаю дыхание.
Здание возвышается, словно дворец из старинной сказки: белоснежные колонны, резные карнизы, позолоченные элементы декора. Фасад украшен лепниной — изящные венки, фигуры мифологических существ. Широкая парадная лестница, обрамлённая живыми изгородями и мраморными статуями, ведёт к массивным дверям из тёмного дуба с инкрустацией.
К особняку тянется вереница роскошных автомобилей. Гости прибывают непрерывно: дамы в вечерних платьях, мужчины в безупречных костюмах. У входа — охрана в строгой униформе, журналисты с камерами, фотографы, снующие между гостями. Воздух наполнен гулом разговоров, смехом, звоном бокалов и лёгкой мелодией струнного квартета, доносящейся из открытых окон.
Я оцениваю обстановку: людей действительно много. Толпы гостей перемещаются между залами, собираются у стен с картинами, оживлённо беседуют у фуршетных столов. Всюду цветы, шёлковые драпировки, блеск хрусталя.
— Я думал, что это будет помещение поменьше, — вслух озвучивает свои мысли Эмиль.
— Это Алимовы. По‑другому быть и не могло, — отвечаю, краем глаза замечая старых партнёров отца и пару людей, которые точно общались с Маратом.
— Это не просто открытие галереи, — слегка наклоняю голову в противоположную сторону. — Долго мы тут задерживаться не будем.
Немного походив по галерее, пришла к выводу, что сами Алимовы ещё не вышли к гостям, хотя уверена: территориально они находятся где‑то неподалёку.
Ребят попросила пока что понаблюдать за мной с небольшого расстояния. Сама же остановилась у очень интересной картины. На ней изображена маленькая девочка, которая закрывает глаза своему младшему брату, чтобы он не видел, что произошло. Полотно притягивает взгляд неяркой, почти приглушённой гаммой: серовато‑голубые тени, глубокий изумрудный оттенок в складках платья девочки. Её пальцы плотно прикрывают глаза мальчика, а в её собственном взгляде, устремлённом куда‑то вдаль, читается недетская решимость и страх. Мальчик доверчиво прижался к сестре, его поза беззащитна, но в ней — полное доверие. Композиция выстроена так, что зритель словно становится свидетелем тайного, болезненного момента: мир вокруг этих детей рушится, но они держатся друг за друга. В углу картины — едва заметный символ: сломанная ветка с одним уцелевшим цветком. Возможно, это метафора хрупкой надежды, которая остаётся даже в самые тёмные времена.
— Вам понравилась картина? Вы достаточно долго её рассматриваете, — раздаётся голос за спиной. От неожиданности разворачиваюсь резче, чем нужно, и чуть не сбиваю с ног младшего Алимова.
— Ох, простите, пожалуйста. Слишком погрузилась в мысли.
— Ничего страшного, что вы, — он подходит чуть ближе и аккуратно поправляет вуаль, соскользнувшую с моих плеч.
— Спасибо, — чуть отстраняюсь от него.
— Да, я писал эту картину в самое непростое для меня время. Наверное, поэтому она так выделяется из всех.
— Зато вы смогли преодолеть все трудности.
— Разве?
— Да, — обвожу рукой другие картины, — это видно по ним.
Он слегка усмехается и утвердительно качает головой. Я же в это время оцениваю его. Достаточно высокий, статный мужчина. Светлые волосы, острые черты лица, классический костюм, идеально подчёркивающий спортивную фигуру. В глазах — сдержанная ирония, но за ней угадывается что‑то ещё: усталость или, может, затаённая боль.
— Можно вопрос? — едва слышно спрашиваю я.
— Конечно, миледи.
— На картине ваша сестра? — в документах ничего не было о ней. Но я почти на сто процентов уверена, что да. Они слишком похожи на полотне.
Его взгляд меняется. Как будто за всё время нашего общения он впервые по‑настоящему смотрит на меня. Плечи расправляются, выражение лица становится серьёзным, на скулах играют желваки.
Но ответить он не успевает. Его отец вальяжно подходит к нам и, не церемонясь, сразу заявляет:
— Василиса Юрьевна, безумно рад, что вы посетили эту замечательную выставку.
— Полностью с вами согласна, — и всё же, решив, что могу ответить на равных, — ваш сын действительно талантлив, — смотрю на мужчину, который так и не представился.
— Ох, как здорово, что вы с Алексом уже познакомились. Это упрощает мне задачу.
— Да, познакомились, — утвердительно кивает Александр и с усмешкой добавляет: — Василиса — действительно интересная личность.
И почему я каждый раз думаю, что смогу играть на их уровне? Никогда не научусь на своих ошибках.
— Так, возможно, перейдём сразу к делу? Мне показалось, что вы хотели меня видеть.
— Конечно, дорогая, — старший Алимов берёт меня под руку и начинает вести через весь зал. Тут меня начинает бить мелкая дрожь, которую он, конечно, замечает.
— Не волнуйся, — он медленно гладит меня по руке, — сегодня мы друзья. Я не уведу тебя дальше, чем падает взгляд твоих охранников.
— И о чём же вы хотели со мной поговорить?
— Знаешь, Василиса, я наслышан о случившейся ситуации в России. Считай, целая империя пала. — Мы останавливаемся напротив небольшого фонтана. Вижу, как ребята следуют за нами. — А начинали они, конечно, красиво, — продолжает он. — По головам не шли, но и в обиду себя не давали. Не то что я, — слегка смеётся, — юным был, ошибок много делал. Только Марата, конечно, жалко. С Каримом‑то и так всё понятно было: утянет брат на дно. Только вот Марат… — он гладит себя по идеально подстриженной бороде и поворачивается ко мне, — вырастил одного сына львом, что чуть не погиб ради семьи, а вот другого — змеем, что пригрел у себя на шее и даже не заметил.
— Что значит «чуть не убил»?
Голос звучит резче, чем я рассчитывала. Слова вырываются наружу, словно давно копившееся давление наконец нашло выход. В ушах — гул, будто мир сузился до биения собственного сердца. Всё остальное отошло на задний план: музыка, разговоры гостей, блеск хрусталя и шёпот шёлковых драпировок.
Старший Алимов замирает. Его пальцы, всё ещё лежащие на моём локте, слегка сжимаются — едва уловимо, но достаточно, чтобы я почувствовала: он не ожидал такой реакции. В глазах — мгновенная вспышка удивления, тут же скрытая под маской учтивой заинтересованности.
— Вы о чём, Василиса? — произносит он мягко, почти ласково, но в интонации проскальзывает что-то ещё. Словно его заинтересовала моя реакция.
— Вы сказали: «чуть не погиб ради семьи». Кто? Когда? И почему «чуть»?
Он медленно отпускает мою руку, отступает на полшага, будто оценивая, насколько далеко можно зайти. В его взгляде мелькает что‑то похожее на уважение — или на расчёт.
— Вижу, вы очень внимательно слушаете. Это похвально. Но, может, не стоит торопиться с выводами?
— Стоит, — отрезаю я, чувствуя, как внутри разгорается огонь. — Если вы намекаете на то, что я и так пытаюсь выяснить, то говорите прямо.
Он задумчиво проводит рукой по бороде, словно взвешивает слова. Затем кивает, будто принял решение.
— Хорошо. Допустим, я знаю больше, чем говорю. Допустим, в истории с Маратом есть детали, о которых мало кто в курсе. Но скажите мне, Василиса, — он наклоняет голову, взгляд становится пронзительным, — вы правда думаете, что правда вам поможет? Или только разобьёт то, что ещё осталось?
Я молчу. В горле — ком. Знаю: он играет. Тянет время, проверяет мою решимость. Но я не могу отступить. Не теперь.
— Я хочу знать всё, — произношу тихо, но твёрдо. — Даже если это разрушит последние иллюзии.
Алимов улыбается — не тепло, а как человек, который только что получил то, что хотел.
— Что ж… Возможно, вы действительно готовы. Но давайте не здесь. Место не то.
Он оглядывается, словно проверяя, не подслушивает ли кто. Затем чуть понижает голос:
— Завтра. В полдень. Кафе «Легран» на набережной. Приходите одна.
— Почему я должна вам верить?
— Потому что, — он делает паузу, и в его глазах вспыхивает что‑то холодное, почти хищное, — только я могу дать вам то, за чем вы гоняетесь уже столько времени.
В этот момент к нам подходит Александр. Его взгляд мечется между отцом и мной, в нём — нескрываемое беспокойство.
— Отец, ты не слишком…
— Всё под контролем, — обрывает его старший Алимов, не глядя. Затем снова поворачивается ко мне: — До завтра, Василиса. И помните: не говорите никому. Даже вашим верным стражам.
Он отходит, растворяясь в толпе, оставив меня стоять у фонтана, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Сердце всё ещё колотится, но теперь к нему прибавляется холодное, чёткое осознание: я на шаг ближе.
Или на шаг дальше от того, что осталось от моей жизни.
Глава 3
Василиса
Я битый час сижу в гостиной, наблюдаю, как отец равномерно отшагивает по комнате, не переставая меня ругать. Его шаги — резкие, нервные, каждый будто подчёркивает моё «преступление». В ушах гудит голос Ильи — он дистанционно пытается узнать больше об Алимовых, о месте встречи, безуспешно пытается связаться с Раулем. А напротив молча стоит Эмиль — и я уверена: его взгляд способен прожечь меня насквозь.
А всё почему? Потому что я рассказала им о предложении встречи. Любые доводы — что это общественное место, что там много камер и людей — никого не впечатляют. Да, головой я и сама это понимаю. Но сердце… Сердце не слушается.
Из того пожара на полигоне не смог выбраться не только Марат. Я тоже не выбралась. Просто моя гибель растянулась на месяцы, на годы — тихая, незаметная, но от того не менее реальная. Казалось бы, сколько может стерпеть человек? Оказывается, по велению сердца жить в тысячу раз сложнее, чем разумом. Но в любом случае всему есть цена.
— Ты хоть понимаешь, что может произойти? — продолжает отец. Его голос дрожит от сдерживаемого гнева. — Столько времени угроблено, чтобы восстановиться, обрести хоть какую‑то силу! Тебе если на себя плевать — ты их пожалей! — Он обводит рукой помещение. — Они за тебя умирать пойдут. Ради чего? Ради интриг? Он старый лис, будет использовать любую манипуляцию, чтобы достичь своей цели.
— А мы не знаем её, — говорит по связи Илья.
— Поэтому я пойду абсолютно одна. Вы все останетесь здесь.
— Я думал, ты повзрослела, — отец чуть медлит, но продолжает, — но я ошибся. Ты всё такая же. Ничему жизнь тебя не научила.
Его слова звучат как сильнейшая пощёчина. Они бьют не по лицу — по самому уязвимому месту, туда, где ещё теплится надежда, что я способна принимать взвешенные решения. Я сжимаю зубы, чтобы не ответить резко, не сорваться.
Отец выходит из дома и со всей силой хлопает дверью. Звук отдаётся в груди, как удар молота.
— Идти абсолютно пустой — это действительно безрассудство, — впервые за всё время подаёт голос Эмиль. Его тон — не осуждающий, а скорее усталый. Он знает: я не послушаю.
— Он мне не навредит. Не там. Пока мы друзья. Этот разговор всё равно пройдёт. Только разница в том, будет ли это моё добровольное желание или он применит силу. Он уже наверняка знает, что я всё рассказала. Со мной всё будет хорошо.
На этом я встаю наконец с этого чёртового дивана — который, кажется, я сожгу в ближайшее время — и поднимаюсь к себе.
До назначенного времени остался всего час.
Я решаю: еду сама. Значит — еду.
В комнате — полумрак. Я достаю из шкафа простое, но элегантное платье — не вызывающее, но заметное. Ничего лишнего: ни украшений, ни броских деталей. Только то, что не будет мешать двигаться.
Проверяю телефон: ни новых сообщений, ни звонков. Илья молчит — значит, ничего не выяснил. Это плохо. Но отступать уже поздно.
Я смотрю в зеркало. Лицо бледное, глаза горят — не от страха, а от нетерпения. Я знаю: всё может измениться и не в лучшую сторону. Или ничего не изменится — но я хотя бы попытаюсь.
Выхожу из дома, не оглядываясь. Эмиль и Николай ждут у машины. Я не говорю им, куда еду. Они и так всё понимают.
Забираю у Эмиля ключи — без особого сопротивления. Поведу сама. Слышу лишь:
— Не подставляйся. Легче согласиться с тем, что скажет, а уже отсюда решать проблемы по мере их поступления.
Машина трогается. Город мелькает за окном — огни, силуэты зданий, случайные прохожие. На перекрёстке я закрываю глаза, пытаясь успокоить дыхание.
До места назначения добираюсь достаточно быстро.
Кафе «Легран» расположено в тихом переулке, вдали от шумных магистралей. Внешне — ничем не примечательное здание с большими окнами, занавешенными лёгкими льняными шторами. Над входом — скромная вывеска с названием, выполненная в сдержанных тонах. Никаких ярких огней, никаких вычурных деталей — только лаконичность и достоинство.
Переступаю порог и сразу ощущаю атмосферу умиротворения. Интерьер выдержан в тёплых бежевых и кофейных оттенках. Стены украшены минималистичными гравюрами, на столах — небольшие вазочки с живыми цветами. Мебель — из натурального дерева, с мягкой обивкой нейтральных тонов.
Провожу глазами по залу. Посетители — в основном пары или небольшие группы, погружённые в разговоры. Никто не торопится, никто не кричит. Здесь время течёт медленнее, чем за окном.
И вот я замечаю его. Геннадий Генрихович уже ждёт меня за столиком у окна.
Он поднимает глаза, видит меня — и на лице появляется едва уловимая улыбка. Кивает в сторону свободного стула напротив:
— Рад, что вы пришли.
— Я бы, наверное, хотела перейти сразу к делу, — достаточно напряжённо произношу я.
— Я даже не сомневаюсь. Только мне бы хотелось угостить вас хотя бы кружкой ароматного кофе. Здесь отменно готовят венский меланж с пралине или бразильский моккачино с корицей и цедрой апельсина.
— Хорошо, тогда моккачино.
— Одобряю ваш выбор.
Ожидание кофе проходит в полном молчании. Я незаметно пытаюсь оглядеть повнимательнее ресторан, что не остаётся без внимания.
— Понравился ресторан?
— Да, сделано в сдержанных тонах. Очень уютно. Как в… — и тут я замолкаю.
— Как в России, — продолжает он. — Я именно так хотел видеть его. Моё детище в молодости. Ему уже около тридцати лет.
В этот момент приносят кофе, которое пить я, конечно же, не буду.
— Что же, Василиса, — начинает Геннадий Генрихович, — я не буду тебя томить долгими разговорами. — Он достаёт планшет и что‑то ищет. — У меня есть достоверные данные о том, что Марат действительно выжил.
Вот оно. То, что я так хотела слышать. О чём так мечтала.
Он переворачивает планшет ко мне и показывает видео: Марата куда‑то везут. Он весь обгорел. Кожа покрыта глубокими шрамами — некоторые выглядят свежими, другие уже начали заживать, оставив после себя грубые рубцы. Лицо искажено болью, глаза полузакрыты, будто он едва держится в сознании.Каждое движение даётся ему с огромным трудом: видно, как он сжимает зубы, пытаясь подавить стон.