Он безжалостно выворачивал мою душу наизнанку, копаясь в самых грязных и болезненных ее уголках.
— Вот именно! — торжествующе воскликнул он. — Он, по сути, дважды лишил тебя сына. Он пытал тебя в этом самом подвале. Лгал, недоговаривал, манипулировал, приказывал быть рядом. И ты называешь это любовью? Где же твоя гордость, Василиса? Где самоуважение?
Я смотрела на него, не в силах подобрать слова. Все происходящее было противоестественным, абсурдным, чудовищным. Но и то, что происходило раньше, не было лучше. Если начать копаться в мотивах, искать ответы на вопросы "почему" и "за что", то можно было так же сойти с ума, как Амир. Он отчаянно пытался сломить меня, уничтожить мою веру в добро, в любовь, в справедливость.
— Так может, он заслуживает отмщения? Может, он достоин наказания за все, что причинил тебе? Василиса, у тебя есть шанс все остановить! Мы можем стать союзниками. Ты вернешь себе сына, мы вместе расправимся с Маратом, и тогда этот кошмар закончится. Ты наконец-то будешь жить счастливо, без постоянного страха за свою жизнь и жизнь своего ребенка. Посмотри, какой прекрасный план! Мы отомстим всем!
Я горько усмехнулась, вытирая слезы с лица.
— Ты неисправим, Амир. Ты никогда не меняешь своих методов. То же самое ты предлагал и Марату, — я покачала головой из стороны в сторону. — Что ж, я сделаю тот же выбор, что и он. Иди к черту, Амир! Тебе никогда не понять, что такое настоящая семья, что такое любовь и преданность.
Мне казалось, что я вложила всю свою ненависть, всю свою боль, всю свою ярость в эти слова.
— Значит, по-хорошему не получится, — Амир резко вскочил со стула и подошел ко мне. Схватив веревку, он с силой начал связывать мне руки.
Я отчаянно пыталась вырваться, нанести удар, дотянуться до него, но он со всей силы ударил меня по щеке. Острая боль пронзила голову, и я упала на матрас. Комната закружилась перед глазами. Запах пыли и отчаяния заполнил легкие.
— Посмотрим, сколько ты теперь продержишься, — прорычал он, тяжело дыша. Слюна брызнула из его рта, как у бешеной собаки. — Но, в отличие от Марата, я не буду таким щедрым. Он достал тот самый флакон и со всей силы швырнул его об стену.
Стекло разлетелось на мелкие осколки, разбросав по полу белую пыль. В воздухе повис едкий, химический запах, от которого першило в горле и слезились глаза.
— Начнем сначала, — проговорил он с садистским удовольствием. Его глаза горели нездоровым огнем. — На этот раз – без лишних слов.
Я не могла сфокусировать взгляд, все расплывалось в тумане слез. Руки горели от боли, веревки врезались в кожу, словно раскаленные прутья. Только не это…
Я почувствовала, как он срывает с меня брюки и нижнее белье. Ткань рвалась с мерзким звуком, словно он отрывал куски моей души. Собрав последние силы, я попыталась ударить его ногой в пах, но он успел увернуться и перевернул меня на живот. Такая боль… Я никогда не испытывала ничего подобного. Все тело горело, дрожало, протестовало.
— Ну вот и все, — прорычал он, удерживая мою голову одной рукой и вколачиваясь в меня с нечеловеческой яростью. Со всей силой своей ненависти. Каждый толчок отдавался дикой болью, разрывая все внутри. Он не просто насиловал меня, он уничтожал мою личность, мою волю. — Все могло быть иначе. Ты сама этого хотела.
С каждым разом он наращивал темп, ругался, выкрикивал проклятия, но я уже ничего не слышала. Я настолько была растоптана произошедшим, что старалась отключиться, перестать чувствовать, убежать в беспамятство. Холод… Я хотела только холода и темноты. Но он не давал мне этого сделать…
— Нет, Василиса, ты будешь в сознании, — он перевернул меня на спину и несколько раз ударил по щеке, приводя в чувство. Голова моталась из стороны в сторону, как маятник. — Марат тогда тоже так делал? Или все это было лишь игрой, и он относился к тебе нежно? Тебе нравилось, когда он трахал тебя здесь, в этом грязном подвале?
Я молчала, стиснув зубы так сильно, что казалось, они сейчас сломаются. Я не дам ему увидеть мои слезы. Не дам ему сломить меня.
— Отвечай! — он снова ударил меня по щеке. Кровь залила рот, смешиваясь со слезами.
— Иди к черту! — прохрипела я, собрав последние остатки воли. Это все, что я могу ему дать. Мою ненависть.
Еще несколько толчков, и он извергся прямо в меня. Его тяжелое дыхание обжигало мою шею, вызывая рвотный рефлекс. Он почувствовал это и тут же слез с меня.
Меня вырвало. Желчь обожгла горло, а спазмы продолжали терзать тело. То ли от шока, то ли от перенесенного ужаса. Душа наизнанку.
— Лучше тебе забеременеть, Василиса, — прошипел он, вытираясь. — Иначе тебя ждет смерть.
"Боже, я бы предпочла смерть здесь и сейчас", — подумала я. Смерть была бы избавлением.
Из последних сил я сползла с матраса и рухнула на голый бетонный пол. Свернувшись калачиком, я лежала в темноте, глядя в никуда. Слез больше не было – у меня не осталось на это сил. Я раскачивалась из стороны в сторону, погружаясь в прострацию. Мне было холодно, больно и пусто. Я – ничто. Разрушенная оболочка.
Всепоглощающая тьма медленно утягивала меня в свои объятия, пока я окончательно не отключилась. И только сейчас я почувствовала на губах солоноватый вкус крови.
Я проснулась от пронизывающего холода. Тело ломило, каждая мышца горела огнем. В горле пересохло, все тело болело от каждого движения. В комнате царил полумрак, лишь тусклая полоска света пробивалась сквозь грязную решетку на окне. Свет казался тусклым и безжизненным.
Я попыталась пошевелиться, но веревки по-прежнему стягивали запястья, хотя и не так туго, как раньше. Медленно села, прислонившись спиной к холодной стене. Голова кружилась, в висках стучало, перед глазами плавали мутные пятна. Я должна собраться. Должна встать.
В памяти всплыло произошедшее. Каждое слово, каждое прикосновение, каждое мгновение ужаса. Он, его прикосновения вызывают дрожь.
Внутри не было ни боли, ни страха. Лишь ледяная, всепоглощающая пустота. Словно кто-то вырвал из груди сердце, оставив лишь зияющую дыру, заполненную пеплом от сожженных надежд. Пустота… Беспросветная пустота.
"Он победил, — прошептала я, чувствуя, как силы покидают меня. Голос звучал чужим, словно принадлежал другому человеку. — Он сломал меня". Все его действия сделали своё дело, сломали меня.
Но тут же, где-то глубоко внутри, в самом сердце этой пустоты, вспыхнул слабый огонек. Не надежды. Нет. Упрямства. Ненависти. Желания выжить. Я не сдамся. Не позволю тьме поглотить себя.
"Нет. Я жива. И пока я жива, он не победил".
Я провела рукой по лицу. Мои пальцы ощутили засохшие слезы и кровь из разбитой губы. Кожа казалась чужой, онемевшей.
"Марат… Где ты? Почему ты не пришел?" Где ты, когда ты так нужен?
В голове эхом звучал его голос: "Ты сильнее, чем думаешь". Его слова дают мне надежду, чтобы жить.
Я закрыла глаза. Вспомнила сына. Его улыбку, его смех. Его любовь. Я должна увидеть его снова. Должна обнять его.
"Я должна выбраться. Должна выжить. Ради него".
С трудом поднявшись на ноги, я огляделась. Матрас, веревки, осколки флакона на полу. Все это было отвратительно, противно. Камера по-прежнему стояла на штативе, безмолвно фиксируя произошедшую трагедию. Он хотел унизить меня. Но я не позволю ему этого.
Я подошла к ней и посмотрела в объектив. Где-то там, в далеком мире, был Марат. И если он увидит это видео, если поймет, что произошло…
"Не смей сдаваться", — прошептала я. — "Не смей".
На полу я нашла осколок разбитого стекла. Острые края. Достаточно, чтобы перерезать веревки. Края острые, как моя злость и упрямство.
Руки дрожали, но я действовала методично, шаг за шагом приближаясь к свободе. Один разрез. Второй. Веревки ослабевали. Наконец мои запястья были свободны. Боль от потертостей была ничтожна по сравнению с тем, что я уже пережила. На руках остались глубокие раны. Но это сейчас не важно.
Теперь – дверь. Тяжелая, металлическая. Но в замке торчал ключ. Кто-то оставил его.
"Глупость? Самоуверенность? Или шанс?" Это мой шанс. Я должна воспользоваться им.
Я взяла ключ и медленно повернула его в замке. Услышала тихий щелчок.
Дверь открылась.
Глава 7
Василиса
Дверь подвала скрипнула, впуская узкую полоску тусклого, желтоватого света из коридора, словно луч надежды в этой подземной бездне. Я осторожно выглянула, затаив дыхание, и быстро оценила обстановку. Подвал был сырым и мрачным, пропитанным запахом плесени и старого бетона, а его коридоры тянулись вдоль всего дома, как лабиринт.На самом деле я достаточно хорошо помнила планировку этого места — годы назад, в другой жизни, я бывала здесь с Маратом, и эти воспоминания теперь становились моим спасением. Лестница наверх, ведущая вглубь дома, находилась в конце коридора, за поворотом. Выход из особняка — через главный вход, но туда сейчас соваться было самоубийством: слишком очевидно, слишком рискованно.
Нет, нужно сначала подняться на первый этаж, а там уже импровизировать, ориентируясь на инстинкты.
Тихими, крадущимися шагами я двинулась по коридору, стараясь ступать как можно легче. Холодные бетонные стены давили со всех сторон, их шершавая поверхность цеплялась за одежду, а каждый мой шорох отдавался гулким эхом, словно предательский шепот. Сердце колотилось в груди с такой силой, что казалось, оно вот-вот вырвется наружу, отдаваясь пульсацией в висках и горле.
Внезапно в конце коридора, у поворота, мелькнула тень — массивная, угрожающая. Охранник. Здоровенный детина с широкими плечами и лицом, изрытым шрамами, стоял там с автоматом наперевес, его пальцы сжимали рукоятку с привычной уверенностью. Он что-то бормотал в рацию, голос низкий и грубый, как скрежет металла.
Действовать нужно было быстро, без промедления. Я прижалась к стене, чувствуя, как холод проникает сквозь тонкую ткань одежды, и глубоко вдохнула, а затем выдохнула, стараясь унять дрожь в руках. В голове лихорадочно замелькали варианты: драться или бежать? Бежать значило выдать себя, а драка… драка была неизбежной.
Выбор оказался очевиден — бежать было некуда. С осколком стекла, зажатым в кулаке как импровизированное оружие, я стремительно бросилась на охранника, застав его врасплох. Удар пришелся точно в шею, острая грань разорвала кожу с хлюпающим звуком. Охранник взвыл от боли, его глаза расширились в шоке, рация выскользнула из рук и с грохотом упала на пол. Он попытался схватить меня огромной лапищей, но я увернулась, извиваясь как змея, и вонзила осколок еще глубже, чувствуя, как теплая кровь брызжет на мою кожу. Тело здоровяка обмякло, он рухнул на бетонный пол, захлебываясь собственной кровью, которая растекалась темной лужей, пропитывая воздух металлическим привкусом.
Вот чему я научилась за эти последние годы — в тени, в страхе, в борьбе за каждый вдох. Вот во что я превратилась. То, от чего отец так отчаянно хотел меня уберечь, рисуя передо мной картины мирной жизни с книгами и тихими вечерами. Он мечтал о другом будущем для меня — о нормальности, о безопасности. Но вот я здесь, в гуще кошмара, с кровью на руках и пустотой в душе.
Сделав глубокий, дрожащий вдох, чтобы подавить тошноту, я перешагнула через безжизненное тело и бросилась к лестнице. Каждая ступенька отзывалась острой болью в израненном теле — ребра ныли, ноги подкашивались от усталости, — но я не сбавляла темп, подгоняемая адреналином и страхом погони.
На первом этаже царила зловещая тишина, прерываемая лишь далеким гудением кондиционера. Я знала эту планировку как свои пять пальцев: кухня слева, просторная гостиная впереди, кабинет Марата в конце коридора. Нужно было быть предельно осторожной, каждое движение рассчитывать, как в шахматной партии, где ошибка стоила жизни.
В гостиной послышались голоса — приглушенные, но отчетливые, они эхом отразились от высоких потолков. Я прижалась к стене, стараясь дышать как можно тише, чтобы не выдать себя даже малейшим вздохом. Говорили двое. Один голос я узнала сразу — Амир, его тонкий, ядовитый тембр, пропитанный фальшивой вежливостью. Второй… Марат? Сердце сжалось в комок.
Он тут? Что он здесь делает? Почему именно сейчас, когда я на грани?
Я осторожно подползла к двери, двигаясь на четвереньках по ковру, и заглянула в узкую щель. Амир стоял возле большого окна, спиной ко мне, его силуэт четко вырисовывался на фоне неба. На стене мерцал огромный экран — это был видеозвонок, и на нем, в четком изображении, появился он: Марат. Его лицо, такое знакомое, с резкими чертами и холодными глазами, смотрело прямо в камеру.
Впервые после всего этого ада я увидела его снова. Он действительно жив — не иллюзия, не галлюцинация от боли. Одинокая слеза скатилась по моей щеке, горячая и соленая, оставляя след на грязной коже. Он жив. Я столько ночей молила об этом небо, шептала молитвы в темноте, цепляясь за эту надежду, как за соломинку.
Напротив экрана, на потрепанном кожаном диване, сидел еще один охранник — коренастый тип с татуировками на шее и автоматом на коленях, его пальцы лениво барабанили по оружию.
Мозг лихорадочно пытался взять верх над сердцем, подавляя вспыхнувшие эмоции. Я посмотрела вниз, на свои руки, полностью покрытые запекшейся кровью, — липкой, темной, — и осознала: мне надо бежать. Бежать, пока они заняты этим разговором, пока удача на моей стороне. Только я собралась отползти, как услышала слова, которые пригвоздили меня к месту.
«…Да, Марат, она у меня, — говорил Амир с ехидной улыбкой, которую я видела в отражении стекла. — И знаешь, ей есть что тебе рассказать. Да и у меня накопилось много интересного материала. Видео, фотографии… Ты будешь в восторге».
Я почувствовала, как внутри поднимается волна ярости — жгучая, неудержимая, как лесной пожар. Он играет жизнями людей, как марионетками на ниточках, дергая за них ради своей мести! Мне хотелось ворваться в комнату, схватить его за горло, заставить Амира заплатить за все унижения и боль. Вонзить осколок ему в шею и смотреть, как его взгляд тускнеет, становясь безжизненным, как у того охранника в коридоре.
Но слова Марата, как всегда, были точны и безжалостны. Словно стрела, выпущенная из лука, они каждый раз попадали ровно в сердце, разрывая его на части.
«Она взрослая девушка, Амир. Должна была понимать, что это ловушка. Это ее выбор, и ей самой решать эту проблему».
Конечно… Как всегда. Потом будут объяснения этому — или их не будет вовсе. Что же я чувствую сейчас? Боль? Обиду? Нет… Это лишь пустота, холодная и всепоглощающая, как бездонная пропасть. Амир прав в одном: это не любовь. Я сама все придумала, нафантазировала в своей голове иллюзию, а Марат. Он пережил слишком многое и многих, чтобы любить. Даже если эти слова он сказал специально, но действительно мог. Мог…
Я выживу ради сына — его невинных глаз и теплых ручек. Ради отца, который всегда верил в меня. Ради себя, чтобы доказать, что я сильнее этого ада.
Отползая от гостиной на локтях, я почувствовала, как меня озарила идеальная идея, словно вспышка в темноте. На кухне есть небольшой служебный лифт, ведущий в камеру хранения продуктов в подвале. Оттуда — дверь в сад, укромный выход, где точно нет охраны. Это был шанс, хрупкий, но реальный.
Я добралась до кухни быстро, пригнувшись за шкафами, и нажала кнопку лифта. Внутренне молилась, чтобы он работал бесшумно, чтобы не выдать меня. Когда двери с тихим шипением открылись, я выдохнула протяжно, со свистом, чувствуя, как напряжение спадает. Надо убираться отсюда, пока не поздно.
План сработал идеально. Никто не услышал механического гула лифта — удача улыбнулась мне в этот раз. Самое замечательное, что произошло, — в подвале, роясь в старых ящиках, я нашла вещи: потрепанные мужские штаны и плотную черную олимпийку, висевшие на крюке как забытые трофеи. Они были великоваты, болтались на мне как на вешалке, но сейчас не время было выбирать.
Пройти через сад оказалось проще простого: воздух был свежим, пропитанным ароматом мокрой травы и далеких цветов, а тропинки вились между кустами, скрывая мои шаги. Такое ощущение, что у Амира вообще нет охраны и людей, кроме тех двоих в гостиной. Точнее, уже одного… Либо они все где-то в другом месте, заняты своими делами, либо у него действительно серьезные проблемы, и его империя рушится быстрее, чем он ожидал. А впрочем, мне без разницы — главное, что путь свободен.
С выходом из сада возникли проблемы. Дверь в калитку была заперта на тяжелый засов, заржавевший от времени. Единственный вариант — перелезть через ограждение: высокую кованую решетку, усыпанную острыми шипами. Это было тяжело, изнурительно. Руки быстро устали, пальцы скользили по холодному металлу, оставляя кровавые следы, а ноги подгибались от слабости. Кажется, все мои действия были на автомате, на чистом адреналине, — тело двигалось само, игнорируя боль. И это значило, что совсем скоро меня накроет: все, что произошло в подвале, вся пережитая мука и ужас, навалится как лавина, утопит в воспоминаниях. Но не сейчас. Сейчас мне надо идти, шаг за шагом, вперед.
Я шла по узким переулкам, прячась в тени домов и мусорных контейнеров, подальше от ярких огней и случайных глаз. Помогло то, что это был именно тот город, в котором я прожила большую часть жизни: знакомые улочки, повороты, даже запахи — все это давало шанс сориентироваться и найти путь к спасению.
И все же мне пришлось выйти на более людную улицу, где гудели машины и сновали прохожие. Мне нужно было позвонить — связаться с отцом. Я подошла к молодой паре, идущей под руку, и тихо спросила:
— Извините, можно позвонить с вашего телефона? Пожалуйста, это срочно.
Они посмотрели на меня — всего на миг — и быстро ушли в другую сторону, ускоряя шаг, не сказав ни слова. Сначала я не поняла, в чем дело. Меня избегали, как прокаженную, все вокруг отводили взгляды. А потом я посмотрела на себя в отражение ближайшей витрины магазина — разбитое, искаженное стекло показало правду.
— Ну конечно, — прошептала я, чувствуя, как щеки заливает стыд. Лицо было все разбито: синяки, ссадины, засохшая кровь коркой покрывала кожу. Руки — сплошные порезы и грязь. На мне болталась одежда на пару размеров больше, делая меня похожей на бродягу из ночного кошмара. Я бы тоже испугалась. Надела на голову капюшон, спрятала руки в карманы и пошла дальше. Тут мне никто не поможет — только сама себя.
Но я знала одно место, куда могла пойти. Если он еще работает, если не изменилось ничего за эти годы, то поможет. Мне нужно в аптеку — ту самую, где я начинала свой путь. Отсюда это примерно час ходьбы, и до закрытия я должна успеть, пока ночь не сгустилась окончательно.
И я пошла — быстрым шагом, пряча лицо в тени капюшона и стараясь не смотреть ни на кого. Не думать ни о чем. Просто идти, сосредоточившись на ритме шагов. Я акцентировала внимание на звуках вокруг: рев машин, пронзительные сигналы светофоров, обрывки разговоров проходящих мимо людей — смех, ругань, обрывки фраз. Это помогало отгонять мысли, не давало воспоминаниям прорваться. Но каждый раз, когда я ускоряла шаг, мне казалось, что чувствую его руки на себе — грубые, властные. Его запах — смесь пота и дорогого одеколона. Слышала его слова, эхом отдающиеся в голове. Я трясла головой, отгоняя фантомы, и шла дальше.
Путь должен был занимать час, но мне казалось, что я плутаю по собственным перепутьям воображения. Как будто все это — сон, иллюзия: я убегаю от реальности, а на самом деле все еще там, в подвале, в цепях. Как будто я не могла так легко выбраться. Так легко убить… Эти мысли кружили вихрем, заставляя ноги тяжелеть, но я упрямо двигалась вперед.
Но я все же дошла. Именно до той аптеки, что была мне нужна — маленького оазиса света в ночном городе. Я открыла дверь, звякнул колокольчик, и шагнула в помещение, жадно вдохнув знакомый запах медикаментов: стерильный, успокаивающий, с нотками йода и травяных настоек. Это была именно та аптека, где я работала, до того, как получила сертификат и ушла в больницу работать медицинской сестрой. Здесь началась моя настоящая жизнь — до всего этого хаоса.
И если мне повезет…
— Максим Викторович, — тихо, почти с изломом в голосе, произнесла я, чувствуя, как горло сжимается.
Он повернулся от полки, как всегда с улыбкой — с той самой доброй, родной улыбкой, что разгоняла тучи в самые тяжелые дни. Мужчина небольшого роста, с достаточно большим животиком, который он шутливо называл "наградой за печенье", и длинными, седеющими усами, торчащими как у доброго дедушки из сказки. Он мне еще тогда годился в дедушки, и именно так я к нему и относилась — с теплотой и уважением. Он всему меня учил, особенно фармакологии: заставлял заучивать все препараты, их аналоги, показания и противопоказания, дозировки до мелочей. А главное — он всегда был ко мне добр. Всегда ждал после занятий, никогда не ругал за опоздания из-за учебы, угощал вкусным домашним печеньем — теплым, с корицей и ванилью — и все время смеялся, что это единственное, что он умеет готовить по-настоящему.
Слезы навернулись на глаза, жгучие и неудержимые. Он стоял и не понимал, хмуря брови в недоумении. Он не узнал меня сразу — ну конечно, в таком виде. Я сняла капюшон и запустила пальцы в спутанные волосы, чтобы он лучше рассмотрел мое лицо, стирая слой грязи и крови.
Еще секунда — и он полностью выпрямился, его глаза округлились от изумления, рот приоткрылся в немом восклицании. На выдохе, дрожащим от эмоций, он произнес:
— Василиса…
Глава 8
Василиса
Сидя на диване в квартире Максима Викторовича, укутанная в мягкий, пахнущий нафталином плед, я чувствовала себя как дома, хотя и понимала, что дом этот – лишь призрак прошлой жизни. Старый диван, видавший виды ковер на стене, потрескивающий от ветра оконный проем – всё здесь казалось таким родным, таким… безопасным. Год назад я бы без колебаний бросилась в объятия к Максиму Викторовичу, выплакала бы все свои горести, поделилась бы каждой деталью пережитого ужаса. Я бы отчаянно хотела вернуться в то время, когда мир казался светлым и беззаботным, когда его добрый взгляд мог растопить любую печаль. Но сейчас… сейчас я изменилась. Слишком многое произошло, чтобы можно было просто вернуться к прежней жизни.
Я сделала два глубоких, контролируемых вдоха, чтобы подавить рвущиеся наружу слезы, стряхнуть с себя оцепенение и усилием воли натянула на лицо самую искреннюю улыбку, на которую была способна. Надеюсь, она выглядит убедительно.
– Здравствуйте! Максим Викторович, как же давно мы не виделись. Столько времени прошло…
Его взгляд, полный изумления и беспокойства, будто застыл на мне. Он стоял, не двигаясь, словно боялся спугнуть видение. Морщины вокруг глаз стали глубже, а в седине волос появилось еще больше серебра.
– Василиса… – прошептал он, словно проверяя, реальна ли я, и в голосе слышалось явное желание броситься ко мне. – Солнце моё, Василиса… Что с тобой произошло?
Я постаралась сохранять спокойствие, хотя внутри всё дрожало.
– Ничего страшного, Максим Викторович, не волнуйтесь, – с какой-то неприятной легкостью, почти профессионально соврала я, чувствуя легкий укол вины. – Просто приехала в Россию после долгого отсутствия, а тут… такая неприятная ситуация произошла. У меня украли все вещи, ну и меня немного потрепали. Ничего серьезного, просто мелкие хулиганы, – я пожала плечами, стараясь придать своим словам как можно больше легкости. – Долго думала, куда пойти, к кому обратиться, и вдруг вспомнила про вас. Понадеялась, что вы всё еще здесь работаете, в аптеке, как и прежде. И вот я тут.
Он покачал головой, недоуменно рассматривая мое измученное лицо, ссадины на руках и дешевую, явно не мою одежду.
– Что же это такое, Василиса… – пробормотал он, словно обращаясь к самому себе. – Надо же, в полицию надо немедленно идти. Сейчас я закрою аптеку, и мы вместе пойдем. Нужно все рассказать, надо их найти… Как это… – он спохватился, поспешно снимая свой белый халат, запачканный пятнами лекарств и трав. – В наше-то время такое происходит. Уму непостижимо!
Я подошла к нему, взяла его руки в свои и, наконец, позволила себе обнять его – по-отечески, нежно, с той теплотой, которую хранила в сердце все эти годы.
– Максим Викторович, всё в порядке. Всё обойдется, – прошептала я, с трудом сдерживая дрожь в голосе. – Мне бы только позвонить от вас отцу.
– Ох, да, конечно, – он обнял меня в ответ, крепко, словно боялся, что я снова исчезну. – Да-да, сейчас всё будет. Сейчас я найду телефон…
Он забегал по аптеке, словно это у него украли все вещи, а не у меня. Открывал и закрывал ящики, копался в стопках бумаг, что-то бормотал себе под нос. В свете тусклой лампы его движения казались какими-то хаотичными, почти безумными. За годы он стал еще более рассеянным.
– Василиса, да что же это такое? Я, похоже, телефон снова забыл дома. А стационарный сломался еще на прошлой неделе! Я все никак не соберусь вызвать мастера.