Цена искупления

Глава 4

Василиса

— Может быть, с вашей стороны это и выглядит как замечательный план. Только не с моей. Это очень удобно для вас. Только есть нюансы. Даже если я выйду за вашего сына замуж, вы уберёте Амира. Есть Марат. Он будет бороться за свою семью и за свою компанию. Вам останется только убрать и его, но и тогда у меня не будет смысла оставаться с вами, — я говорю это с такой скоростью, что только сейчас делаю первый вдох. — А это значит, что вы просто хотите через меня завладеть всеми средствами Юсмановых. Значит, нам с вами не по пути.

Геннадий Генрихович не спешит отвечать. Его пальцы медленно постукивают по столу — размеренно, почти гипнотически. В глазах ни тени раздражения, лишь холодная расчётливость.

— Если это так, то я могу прямо сейчас убрать Амира и на этом покончить. Только я этого не делаю.

Он делает паузу, давая словам осесть между нами, как тяжёлый груз.

— Думаешь, мне нужны эти деньги? Активы? Василиса, я уже давно вышел из того возраста, когда гоняются за цифрами на счетах. Мне нужна стабильность. Мне нужен порядок. Мне нужно будущее для сына. И мне нужна родина.

Его голос звучит тише, но от этого — только весомее.

— Я не собираюсь убирать Марата. Более того — я не хочу его убирать. Он сильный противник. Но он сломан. Он не может вести войну в одиночку. Ты тоже не можешь. А вместе… вместе у нас есть шанс – он уходит в свои мысли , я же усмехаюсь — горько, почти беззвучно.

— Вместе? Вы сейчас издеваетесь ? Вы говорите так , будто знаете про всю мою жизнь и следите за каждым шагом. Я вообще не понимаю в чём ваша выгода?

— Я предлагаю тебе шанс выжить. Шанс сохранить то, что осталось. Шанс вернуть то, что потеряно.

Он наклоняется чуть ближе, и в его взгляде — что‑то новое. Не угроза. Не манипуляция. Что‑то похожее на искренность.

— Ты думаешь, я не вижу, как ты устала? Как ты держишься только на воле, на страхе, на памяти о том, что было? Ты не спишь ночами. Ты проверяешь телефон каждые пять минут. Ты не доверяешь никому — даже тем, кто готов умереть за тебя. Потому что ты знаешь: если упадёшь, никто не подхватит.

Я молчу. Его слова бьют точно в цель.

— А я предлагаю тебе не просто мужа. Я предлагаю тебе опору. Семью. Защиту. И да, я хочу, чтобы мой сын стал главой компании. Но не потому, что мечтаю о власти. Потому что он — тот, кто сможет удержать её. Кто сможет сохранить её для твоего сына. Для твоего рода.

В кафе — тишина. Или это просто у меня в ушах шумит кровь?

— Я знаю, чего ты боишься. Ты боишься потерять всё. И ты права — это может случиться. Но ты можешь выбрать путь, где хотя бы есть шанс. Где ты не одна.

Я закрываю глаза. Перед мысленным взором — лицо Марата, его руки, покрытые шрамами, его взгляд, полный боли, но не сломленный. Потом — мой сын, его смех, тоненький голосок.

«Домой».

Где он теперь — наш дом?

— Я всё хорошо обдумала. Геннадий Генрихович, я в вашу игру играть не буду. Я понимаю, какого уровня враг у меня может появиться, как только я отсюда выйду.

Он резко встаёт из‑за стола. Весь его пафос, весь фарс в виде мирного доброжелательного дедушки рассыпается в одно мгновение. Лицо каменеет, глаза сужаются — теперь передо мной не пожилой мудрец, а хищник, упустивший добычу.

— Я бы хотел тебе сказать, что если выйдешь отсюда… Но ты права. У тебя был лишь один шанс получить эту помощь. После такого не будет.

Его голос звучит холодно, без намёка на прежнюю вкрадчивость. Он достаёт из кармана платок, медленно вытирает уголки губ — будто стирает последние следы притворства.

— Знаешь, Василиса, ты совершаешь ошибку. Не первую в своей жизни, но, возможно, самую дорогую.

Я поднимаюсь со стула, стараюсь держать спину прямо, хотя внутри всё дрожит.

— Ошибки я привыкла исправлять сама.

— Исправляй. Только не удивляйся, когда поймёшь, что исправлять уже нечего.

Молчание. Между нами — стол, чашка кофе и пропасть из недоговорённостей, угроз и невысказанных последствий.

— Вы говорили, что не хотите убирать Марата, — я делаю шаг назад, не отводя взгляда. — Но если вы действительно этого не хотите, то зачем пытались купить меня? Зачем предлагали сделку, в которой делаете его свои врагом номер один.

Геннадий Генрихович усмехается — жёстко, без тени юмора.

— Свои причины я уже сказал.

— А мне вот кажется, что ещё нет. Может быть Марат выжил и сейчас он находится не у Амира. Вы просто не знаете где.

Слова падают, как камни. Я чувствую, как холодеют пальцы. Я говорю это из-за злости, но теперь мне самой это кажется идеальной причиной.

Но он ничего мне не отвечает. Бросает на стол купюру, даже не глядя на сумму. — Удачи. Она тебе понадобится.

Он разворачивается и уходит. Я остаюсь стоять, слушая, как затихают его шаги у выхода.

В кафе по‑прежнему тихо. Кто‑то смеётся за соседним столиком, кто‑то листает меню. Жизнь течёт, как будто ничего не произошло.

Но для меня всё изменилось.

Я достаю телефон. Пальцы дрожат, но я набираю номер.

— Илья, — говорю, когда он отвечает. — У нас проблемы. Большие.

— Что случилось? — его голос мгновенно становится напряжённым.

— Алимов сделал предложение. Я отказалась. Это теперь плохо скажется на нас.

На той стороне — молчание. Потом тяжёлый выдох.

— Понятно. Значит будем бдительнее.

— Да. И я не знаю, насколько быстро он начнёт действовать.

— Мы готовы. Эмиль и Николай уже на позициях. Ты всё ещё в ресторане?

— Да в «Легране». Сейчас выйду. Нужно забрать машину.

— Не одна. Я отправлю к тебе людей. И… Василиса, — он делает паузу. — Ты всё сделала правильно.

Я закрываю глаза. Эти слова — единственное, что сейчас удерживает меня на ногах.

— Спасибо. И ещё. Я знаю как ты сейчас к этому отнесёшься. Но я своими глазами видела. Марат жив.

— Обсудим когда вытащим тебя оттуда.

Я убираю телефон, делаю шаг к выходу. Наконец‑то у меня появилась надежда, основанная на реальных фактах. Я его найду.

Дергаю дверь на себя — и в тот же миг мир взрывается ослепительным светом и грохотом.

Ударная волна бьёт в грудь, словно гигантский кулак, отшвыривает назад. В ушах — пронзительный звон, перекрывающий все звуки. Воздух наполняется пылью, осколками стекла, какими‑то летающими обломками.

Я пытаюсь удержаться на ногах, но тело не слушается. Пол уходит из‑под ног, и я падаю, ударяясь головой о край стола. Перед глазами — вспышки, разноцветные пятна, искажённые силуэты.

Сквозь гул слышу крики, топот, чей‑то голос, зовущий по имени. Но он тонет в хаосе.

Сознание меркнет, как перегоревшая лампочка. Последнее, что чувствую — острый запах гари и холод пола, прижимающийся к щеке.

Глава 5

Глава 5

Василиса

Последние несколько часов вспоминаются мной слишком тяжело. Или, возможно, прошло намного больше времени — я потеряла счёт минутам, часам, возможно, дням. В сознании — лишь обрывки, вспышки, словно кадры разорванной киноплёнки.

Помню взрыв. Ослепительная вспышка, грохот, от которого, кажется, лопнули барабанные перепонки. Ударная волна бьёт в грудь, отшвыривает назад. В глазах — разноцветные пятна, в ушах — пронзительный звон, перекрывающий все звуки. Воздух наполняется пылью, осколками стекла, какими‑то летающими обломками.

Потом — падение. Жёсткий удар головой о край стола. Мрак.

А ещё помню… мужчин. Нечёткие силуэты в тумане сознания. Они склонялись надо мной, что‑то проверяли, о чём‑то говорили — но голоса тонули в гуле, будто доносились из‑под воды. Чьи‑то руки поднимали меня, куда‑то несли. Потом — холод, темнота, ощущение, что меня куда‑то везут.

Я теряла сознание. Потом пыталась открыть глаза, но что‑то мешало — то ли веки слиплись, то ли свет резал слишком сильно. Снова проваливалась в потёмки своего сознания, где не было ни времени, ни пространства, ни боли — только пустота.

И вот оно — осознание.

Оно приходит ко мне резко, как ледяной душ. Меня пробирает дрожь — до самых костей, до кончиков пальцев. Я лежу на чём‑то твёрдом, холодном. Медленно, с усилием, открываю глаза.

Сначала вижу только потолок. До боли знакомый потолок… С трещиной в углу, с пятнами от протечек, с облупившейся краской. Где я видела его раньше? Память ворочается медленно, будто заржавевший механизм.

Мне тяжело поднять голову — острая боль пронзает шею, отдаётся в висках. Но я заставляю себя провести глазами по помещению.

Бетонный пол. Голые стены. Узкое окно под потолком, забранное решёткой. В углу — ржавая раковина, рядом — ведро. Дверь — массивная, металлическая, с глазком и тяжёлым замком.

Я понимаю это.

Я уже далеко от Португалии.

Я в России.

А этот подвал… Не просто подвал — а тот самый, где я уже была однажды. В нём держал меня Марат. А это значит, что я в поместье Юсмановых.

Пытаюсь сесть. Тело ноет, каждая мышца кричит от боли. В голове — гул, в горле — сухость, будто я проглотила песок.

Где Николай? Эмиль? Они ведь были рядом… Они спасли меня после взрыва. Или это тоже был сон? Или это были не они?

Если мне не обманывает память, то здесь есть второе помещение, и там точно была аптечка. Аккуратно встаю — всё перед глазами плывёт.

Я помню, как Марат всегда выходил оттуда, приносил свои грёбаные лекарства. Опираясь на стену, дохожу до конца комнаты, провожу рукой — и ничего не происходит. Дверь не открывается, как тогда.

— Там ничего нет.

И всё. Бывает же. Осознание, когда на сто процентов понимаешь, что проиграл. Вот именно сейчас я это ощущаю. Падение, которое никто уже не остановит.

— Ну, привет, Амир, — медленно поворачиваюсь и отвечаю с усмешкой. Только сил у меня почти нет, поэтому опираюсь об стену и медленно сползаю вниз.

Смотрю, как он заносит стул и ставит напротив меня. А, нет, всё‑таки общее у них всё же есть.

— Да, тебя везли почти трое суток, поэтому сил у тебя сейчас достаточно мало.

— Спасибо за информацию, — говорю со всем пылом, что у меня есть. — Ну и как? Давно следил за мной?

— Да тебя не сложно поймать было. Просто не было причины.

— А сейчас появилась? — подпираю рукой правый бок, так как очень сильно стало колоть. Ощущение, что меня везли в каком‑то металлическом ящике и всю дорогу я там делала пируэты, потому что всё тело отбито.

— Понимаешь, Василиса, сейчас действительно игра складывается достаточно тяжело. Для меня в том числе, — он встаёт со стула достаточно резко и проходит в противоположную сторону. Чёрт, я перепутала стороны. Дверь там.

— Для тебя уже не секрет, что Марат жив. И ты была права, что он не у меня. Да‑да, Алимов служит для меня за границей. Я всё слышал, — он заходит в маленькую комнату, а я уже прямо сейчас осознаю, для чего. И, наверное, я в принципе понимаю, почему я именно здесь.

Жизнь сыграла со мной злую шутку. И если прямо сейчас здесь не появится Марат или кто угодно ещё, то меня уже после никто не спасёт.

Он возвращается с той самой ампулой в руках и садится обратно на своё место.

— Марат не просто выжил в пожаре. Он сделал что‑то нереальное за этот год. Хотя я сам узнал о том, что он жив лишь пару месяцев назад. Но за это время он успел изрядно мне навредить. Знаешь, в нашей работе достаточно легко потерять союзников.

— Конечно, ведь не ты следующий глава компании. А раз Марат жив, то многие пойдут против тебя.

— О нет, дорогая, они не просто идут против, — он вертит в руках чёртову ампулу. — За такое — смерть. И только.

Он некоторое время молчит, но всё же продолжает свой монолог:

— Я убил очень многих влиятельных людей. Я, по факту, убил всю шестёрку некогда непобедимых и завершил их цикл правления. За такое действительно кара будет высока.

— Но то, что ты меня забрал, ничего не поменяет. Из‑за меня никто не даст никаких гарантий тебе. Марат и не придёт меня спасать.

Хоть душой я стараюсь в это не верить, но мозг доказывает обратное. Если бы он хотел, то давно бы уже меня забрал.

— Ты права. Изначально мой план был в том, чтобы забрать сына. Да только там такая защита, что высовываться… Любой шаг продуман. И о — нет, это не Слава или Альберт. Они на такое не способны. Это Марат постарался, — он внимательно осматривает меня и добавляет то, что закалывает в мой гроб последний гвоздь: — И я подумал: а что насчёт тебя? И был весьма удивлён, что тебя забрать — плёвое дело. Сначала думал, что ловушка. Но отнюдь. Вы с отцом действительно всё время были одни.

— Ну вот. Это лишь доказывает его отношение ко мне, — я смотрю на него, и часть меня понимает, что лучше не стоит начинать этот разговор, но я не могу иначе. — Амир, помнишь, как ты сюда приходил? Хотел спасти от Марата. Тогда, там, я не верю, что ты был не искренен. Не верю в то, что лишь играл роль. Что же случилось, что мир, в котором ты жил, был достоин такой участи?

— У тебя прекрасный отец, Василиса, — вот именно сейчас я напрягаюсь всем телом и всем сердцем надеюсь, что он не стал…

— Успокойся, я не про то. Имею в виду, что не у всех такие отцы. Наш таким не был. Вернее, мой таким не был. Знаешь, я ведь всё время жил как тень. Не просто тень Марата. А действительно тень. Меня никто не видел. Не считал нужным даже подумать о моих чувствах. И знаешь, когда наступила именно та грань?

— Когда?

— Именно из‑за тебя, — он прерывается, и мы снова сидим в тишине. Я боюсь говорить, чтобы не разозлить его. — Ведь отец всё всегда знал. Умнейший. Он знал, что ты сливала информацию задолго до того, как выяснили мы. До того, как я связался с Каримом. И когда уже была кульминация всего, отец был в больнице и разговаривал с Маратом, я тоже там был. И слышал абсолютно всё. Знаешь, что он сказал про тебя?

Я просто мотаю головой из стороны в сторону.

— Он сказал: «Она ведь настолько юна и чиста». Он просил его помиловать тебя.

— Но я не понимаю… Я тебе ничего плохого не делала. Мы ведь хорошо общались… Почему его слова подтолкнули тебя связаться с Каримом?

Я смотрю, как он встаёт и начинает медленно расстёгивать рубашку. Из моих глаз медленно текут слёзы.

— Потому что много лет назад я влюбился в девушку. В прекрасную, тёмноволосую, кареглазую, немного высокомерную девушку. С безумно красивой улыбкой и высоким ростом. Никого не напоминает? — он уже полностью снял рубашку и достал ремень из брюк. Мой мозг начинает лихорадочно работать, чтобы хоть что‑то осознать. Но на уме только один ответ.

— Алина… — я произношу это с полным ужасом. Ведь он сам её же и убил…

— Да. Именно она. Хочешь расскажу, что было дальше? — он медленно подходит ко мне.

— Да, — мой голос почти срывается, когда он присаживается рядом со мной.

— Мы с ней очень хорошо общались. Я хотел ей показать весь мир. Дать всё, — он заправляет прядь волос мне за ухо. — Но она влюбилась в моего брата. Постоянно про него расспрашивала. Пыталась с ним общаться, но он не обращал на неё внимания. И в один прекрасный момент она хотела посмотреть комнату Марата и зашла туда без проса. Отец поставил на против её лба пистолет. Мне же пришлось пройти круги ада , чтобы вытащить её от туда.

Он медленно проводит пальцем по моей щеке, продолжая вести по шее.

- За то, что она вошла в комнату. А за то, что ты слила больше тонны информации о наших клиентах можно просто простить. И тут дело не в тебе или в ней . А дело во мне и в Марате. Ради него он готов был умереть и я больше скажу, умер. Как думаешь, готов ли был он ради меня?

Он настолько крепко сжал мою шею, что у меня полностью прекратился доступ к воздуху

- И знаешь всё почему? Потому что в полном бреду Александра, твоя тётя считала Марата свои сыном. Никого к нему не подпускала. А меня она боялась и говорила, что я чудовище. И раз сложилась такая душещипательная история, давай её и повторим. Ты родишь мне ребёнка. И повторишь судьбу своей тёти. А Марат , своего любимого отца.

Глава 6

Вчерашние трагедии – это пыль на ветру

по сравнению с этим ураганом,

что бушует во мне сейчас.

Я была готова ко всему, кроме этого.

После этого не будет никакого "после".

Василиса

Его глаза… это было не просто безумие. Это была бездна, заглянув в которую можно было потерять рассудок. В них плескался ядовитый коктейль из отчаяния, безысходности, агонии потери и леденящего разочарования. Я судорожно искала слова, способные остановить этот кошмар, погасить пламя ненависти, пожирающее его изнутри. Я отчаянно пыталась достучаться до остатков разума, молила о милосердии, хотя понимала, что в этой тьме его уже не осталось…

— Амир, пожалуйста, послушай меня, — я пыталась дотянуться до него, коснуться руки, сжимавшей мою шею с такой яростью, что перехватывало дыхание. — Всё, что произошло, ужасно, несправедливо, зверски… Но то, что ты собираешься сделать, ничего не исправит, лишь умножит зловоние смерти и отчаяния. — Мой голос дрожал, слёзы безудержным потоком текли по щекам, обжигая кожу. — Ты причинишь им еще большую боль, если, вопреки всему, найдешь в себе силы жить дальше, будешь счастлив, найдешь новую любовь, построишь семью. Не позволяй тьме поглотить тебя окончательно. Не становись тем, кого презираешь!

Он издал хриплый, безумный смех, от которого кровь стыла в жилах.

— Нет, Василиса. Здесь не будет красивой сказки о "долго и счастливо". Здесь будет грубая, жестокая реальность. Однажды ты уже цеплялась за меня, даже целовала, умоляла о пощаде. Пора довести начатое до конца. Насладись же последними минутами своей жалкой жизни!

Он ослабил хватку, позволяя мне судорожно вдохнуть воздух. Мой мозг лихорадочно искал хоть какой-то план спасения, ничтожную лазейку, позволяющую избежать неминуемого. Но в голове царил лишь оглушительный вакуум. Паника парализовала волю, лишая способности мыслить рационально.

В комнату вошёл мужчина крупного телосложения, с непроницаемым выражением лица. Он волоком притащил старый, пыльный матрас и небрежно бросил рядом с ним моток верёвки. Затем занёс штатив и установил на нем видеокамеру. Его движения были отточенными и механическими, словно он выполнял рутинную работу.

— Запись пошла, — будничным тоном произнес он, словно речь шла о заказе пиццы, а не о подготовке к чудовищному преступлению.

— Отлично, жди снаружи, — бросил Амир, не сводя с меня безумного взгляда.

Амир опустился на скрипучий стул и долго, изучающе смотрел на меня, словно оценивая жертву перед решающим ударом. В его глазах по-прежнему бушевала буря, но сквозь пелену безумия проскальзывали проблески чего-то еще… то ли сожаления, то ли сомнения.

— Садись на матрас, напротив камеры, — приказал он, его голос был холоден и тверд, как сталь. — И не заставляй меня ждать. Каждая секунда промедления лишь усугубит твою участь.

У меня не было выбора. Вся моя надежда заключалась в том, чтобы выиграть время, попытаться разговорить его, найти слабину в его броне. Я должна заставить его сомневаться, напомнить ему о человечности, погребенной под грудой ненависти и обиды.

— Сначала поговорим, — продолжил Амир, отрезая пути к отступлению. — Я буду задавать вопросы, а ты – отвечать. Нам нужно сделать такое видео, чтобы брату было что посмотреть, чем насладиться в полной мере, — уголок его губ дернулся в злой усмешке. — Чтобы он знал, кто виноват в его страданиях. Поняла?

— Да, — прохрипела я, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди, отбивая последний шанс на спасение.

— Ты действительно любила моего брата или это была лишь игра, тщательно спланированная ложь? И помни: я почувствую фальшь, каждую ноту обмана – и наказание будет жестоким, невыносимым.

— Я действительно любила… — я смотрела прямо в его глаза, пытаясь передать всю искренность своих чувств, всю ту боль и отчаяние, что переполняли меня. — Люблю…

— Ха, это интересно, — выплюнул он с презрением. — А что, если узнаешь, что Марат сам бросил тебя в эту ситуацию? Что если он сам подставил тебя под удар?

— Я не понимаю, о чем ты…

— Василиса, неужели ты думаешь, что он не мог поставить возле тебя защиту? Возле своего драгоценного сыночка смог, а тебя бросил на растерзание. Не защитил. Не сказал, что жив, оставив тебя в неведении и страхе. А ведь и Слава, и Альберт знали об этом. Даже твой сын знает – ведь виделся с ним уже неоднократно, пока ты оплакивала его смерть.

Мир сузился до размеров этой комнаты, до этого момента истины. Слова Амира звучали как приговор, разрушая последние остатки веры и надежды.

Быть может, он лгал, искусно манипулируя моими чувствами. Но в то же время его слова звучали правдоподобно, в них была своя логика, своя жестокая правда. И если это так, то все, что я делала, все мои жертвы, все мои страдания…

— Значит, у него были на это причины… Веские причины, которые я не могу понять, — прошептала я, пытаясь ухватиться за соломинку оправдания.

— Довольно оправданий! — Амир прервал меня резким жестом руки, его глаза метали молнии. — Что ты чувствуешь сейчас? Предательство? Обиду? Злость?