Будденброки. Упадок одной семьи

Глава первая

– Что это… – что же… это такое?..

– Ну да, чёрт возьми, c’est la question, ma très chère demoiselle! – вот в чём вопрос, моя дражайшая барышня!

Консульша Будденброк, сидевшая подле своей свекрови на прямом, лакированном белым лаком диване, чьи подушки в бледно-жёлтых чехлах были украшены золочёными львиными головами, перевела взгляд на супруга, расположившегося рядом в кресле, и поспешила на помощь малютке-дочери, которую дед держал у окна на коленях.

– Тони! – промолвила она. – «Я верю, что Господь Бог…»

И маленькая Антония – восьмилетняя, хрупкая, в платьице из легчайшего переливчатого шёлка, – слегка отвернув хорошенькую белокурую головку от лица деда и уставив свои серо-голубые глаза в пространство с видом напряжённого раздумья, словно ничего не видя перед собой, повторила:

– Что это… – и затем медленно произнесла: – «Я верю, что Господь Бог…» – после чего лицо её внезапно прояснилось, и она торопливо добавила: – «…сотворил меня вместе со всеми тварями», – разом попав на ровную колею и теперь уже, сияя и не в силах остановиться, единым духом отчеканила весь параграф – в точности по катехизису, который только что, anno 1835, был заново пересмотрен и издан с одобрения высокого и премудрого сената.

Когда дело наконец пошло на лад, она ощутила нечто подобное тому, что испытывала зимой, когда вместе с братьями съезжала на ручных санках с «Иерусалимсберга»: мысли положительно замирали, и остановиться было невозможно, даже если бы она того пожелала.

– …А также дал мне одежду и обувь, – возглашала она, – пищу и питьё, дом и двор, жену и детей, пашню и скот…

Тут старик Иоганн Будденброк просто зашелся от смеха – тем своим тонким, прищуренным хихиканьем, которое он, очевидно, приберёг заранее. Он смеялся от чистого удовольствия, потешаясь над катехизисом, и, по всей вероятности, именно ради этого кощунственного удовольствия и устроил внучке маленький экзамен. Он принялся допрашивать Тони о её «пашне и скоте», осведомлялся, по какой цене она намерена сбыть мешок пшеницы, и предлагал заключить с ним сделку.

Его круглое, розоватое, благодушное лицо, которому он при всём старании не мог придать сурового выражения, было обрамлено безукоризненно напудренными волосами, а едва намеченная косичка спускалась на широкий воротник мышино-серого сюртука. И в свои семьдесят он не изменил моде юности; отказавшись лишь от галунной отделки между пуговицами и на широких карманах, он так и не приучил себя к длинным панталонам. Его широкий двойной подбородок, исполненный уютного довольства, покоился на белом кружевном жабо.

Все присутствующие поддержали его смех – главным образом из почтения к главе семьи. Мадам Антуанетта Будденброк, урождённая Дюшан, хихикала точь-в-точь как её супруг. Это была дородная дама с густыми белыми локонами над ушами, в чёрном с серой полоской платье, лишённом всяких украшений, – в наряде, дышавшем простотой и скромностью, – и с всё ещё прекрасными белыми руками, которыми она придерживала на коленях маленький бархатный помпадур. С годами её черты удивительным образом стали походить на черты мужа. Лишь разрез и живой блеск тёмных глаз выдавали её наполовину романское происхождение: по деду она принадлежала к франко-швейцарской фамилии и была коренной гамбурженкой.

Её невестка, консульша Елизавета Будденброк, урождённая Крёгер, смеялась характерным «крёгеровским» смехом: он начинался с мягкого причмокивания губами, при котором она плотно прижимала подбородок к груди. Как и все Крёгеры, она отличалась исключительной элегантностью; и хотя её трудно было назвать красавицей, её ясный, рассудительный голос, спокойные, уверенные и мягкие манеры внушали каждому чувство безмятежности и доверия. Её рыжеватым волосам, уложенным на макушке в виде маленькой короны и спадавшим над ушами широкими искусственными локонами, соответствовал нежнейший белый цвет лица с редкими веснушками.

Особенность её лица – с чуть длинноватым носом и маленьким ртом – заключалась в полном отсутствии впадинки между нижней губой и подбородком. Её короткий лиф с пышными рукавами-буфами, к которому примыкала узкая юбка из воздушного, в светлых цветах шёлка, открывал шею безупречной красоты; её облегала атласная лента, на которой мерцала застёжка из крупных бриллиантов.

Консул слегка нервным движением подался в кресле вперёд. На нём был сюртук цвета корицы с широкими лацканами и рукавами, имевшими форму окорока, которые лишь у запястья плотно обхватывали кисть. Плотно облегающие панталоны из белой моющейся ткани были отделаны по наружным швам чёрными лампасами. Вокруг тугих воротничков-«отцеубийц», в которые уютно уходил его подбородок, был повязан шёлковый шейный платок – столь широкий и пышный, что он целиком заполнял вырез пёстрого жилета.

Глаза у него были глубоко посаженные, синие и внимательные – как у отца, хотя взгляд их был, пожалуй, более мечтательным; черты же его лица казались строже и резче: нос выступал сильнее, с заметной горбинкой, а щёки, до середины которых доходили светлые вьющиеся бакенбарды, были куда менее полными, чем у старика.

Мадам Будденброк, обращаясь к невестке, сжала её руку своей, кивнула ей, посмеиваясь, и проговорила: – Всё тот же, mon vieux, Бетси?.. – Слово «всё» она произносила на гамбургский манер – «всёмме». Консульша лишь безмолвно погрозила ей тонкой рукой, отчего её золотой браслет издал тихий звон, а затем сделала характерный для неё жест: провела пальцами от уголка рта вверх к причёске, будто поправляя невидимую прядь.

А консул произнёс, и в голосе его уступчивая улыбка боролась с упрёком: – Полноте, отец, вы опять кощунствуете над самым святым!..

Все они сидели в «пейзажной комнате» на первом этаже просторного старого дома на Менгштрассе, который фирма «Иоганн Будденброк» приобрела некоторое время назад и где семья обосновалась совсем недавно.

Натянутые на подрамники плотные, упругие обои, отделённые от стен узким промежутком, изображали обширные пейзажи, исполненные в нежных тонах, под стать тонкому ковру, устилавшему пол: то были галантные идиллии в духе восемнадцатого столетия – весёлые виноградари, прилежные землепашцы, пастушки с нарядными лентами, держащие на коленях чистеньких ягнят у края зеркальной глади вод, или же обменивающиеся ласками с нежными пастухами…

На этих картинах неизменно царил желтоватый закатный свет; с ним гармонировали и жёлтая обивка белых лакированных мебелей, и жёлтые шёлковые гардины у обоих окон. Для столь просторного помещения мебели было немного. Круглый стол на тонких прямых ножках, слегка тронутых золочёным орнаментом, стоял не перед диваном, а у противоположной стены, напротив небольшой фисгармонии, на крышке которой покоился футляр от флейты.

Помимо расставленных вдоль стен строгих кресел, здесь находился лишь маленький швейный столик у окна да – напротив дивана – хрупкий изящный секретер, уставленный безделушками. Сквозь застеклённую дверь, расположенную визави окнам, открывался вид в полумрак колонного зала; слева же от входящего высилась белая двустворчатая дверь, ведшая в столовую.

У другой стены, в полукруглой нише, за искусно сработанной ажурной решёткой из кованого железа, негромко потрескивала печь, потому что холода наступили рано. На улице, по ту сторону стен, уже к середине октября пожелтела листва низкорослых лип, обступивших церковный двор Марийской церкви; вокруг могучих готических контрфорсов и углов самого храма завывал ветер, и сеялся мелкий холодный дождь.

Угождая привычкам мадам Будденброк-старшей, двойные рамы уже вставили. Был четверг – день, когда по заведённому обычаю вся семья собиралась вместе раз в две недели; но сегодня, помимо городской родни, были приглашены ещё и несколько близких друзей дома на самое простое обеденное угощение, и теперь, около четырёх часов пополудни, в сгущающихся сумерках здесь поджидали гостей…

Маленькая Антония в своём стремительном санном полёте не позволила деду сбить себя с толку; она лишь обиженно ещё сильнее выпятила и без того выступающую верхнюю губу. К этому мгновению она уже «докатила» до подножия «Иерусалимсберга»; но, не в силах внезапно пресечь гладкий бег, по инерции проскользнула ещё немного дальше цели…

– Аминь! – выдохнула она. – А я кое-что знаю, дедушка!

– Tiens! Она кое-что знает! – воскликнул старик и изобразил такое нетерпение, будто любопытство щекотало его с головы до пят. – Вы слышали, мама? Она кое-что знает! Да неужели мне никто не поведает…

– Если удар тёплый, – изрекла Тони, сопровождая каждое слово кивком головы, – то ударяет молния. А если удар холодный – тогда ударяет гром!

Сказав это, она скрестила руки на груди и обвела смеющиеся лица взглядом человека, нимало не сомневающегося в своём успехе.

Господин Будденброк, однако, пришёл в негодование от сей премудрости; он всенепременно желал знать, кто вбил ребёнку в голову подобную нелепицу, – и когда выяснилось, что повинна в том Ида Юнгман, недавно нанятая для присмотра за детьми мамзель из Мариенвердера, консул счёл нужным вступиться за Иду:

– Вы слишком строги, отец. К чему запрещать ей в этом возрасте иметь некие собственные, пусть и причудливые, представления о подобных вещах?..

– Excusez, mon cher!.. Mais c’est une folie! Ты же знаешь, сколь досадно мне всякое затемнение детских умов! Это ещё что: «гром бьёт»? Да пусть тогда уж и впрямь гром сейчас грянет! Уберите же от меня вашу пруссачку…

Суть дела заключалась в том, что старик относился к Иде Юнгман без особого расположения. Он вовсе не был человеком ограниченным. Ему довелось повидать мир: в 13-м году, на четвёрке лошадей, он совершил поездку в Южную Германию, закупая зерно для пруссаков в качестве армейского поставщика; он бывал в Амстердаме и Париже – и, как человек просвещённый, отнюдь не считал достойным порицания всё, что обреталось за воротами его родного города с его островерхими фронтонами. Однако вне деловых связей, в вопросах сословных, он был – в гораздо большей степени, чем его сын, консул, – склонен проводить незыблемые границы и встречать чужаков с холодным недоверием.

Посему, когда дети, вернувшись однажды из поездки в Западную Пруссию, привезли с собой эту молодую особу – ей едва исполнилось двадцать – словно некоего «младенца Иисуса»: сироту, дочь содержателя трактира, скончавшегося в Мариенвердере как раз перед приездом Будденброков, – консулу пришлось выдержать с отцом бурную сцену по поводу этого «благочестивого деяния», и старик тогда изъяснялся исключительно по-французски и на нижненемецком диалекте…

Впрочем, Ида Юнгман оказалась девицей расторопной и в домашнем хозяйстве, и в обхождении с детьми, а благодаря своей беззаветной преданности и исконно прусским понятиям о сословной иерархии, она, в сущности, как нельзя лучше пришлась к этому дому.

То была особа аристократических убеждений: она до тонкостей различала «первый» и «второй» круги, сословие среднее и «низшее среднее»; она гордилась тем, что, будучи верной служанкой, принадлежит к «первым кругам», и крайне неодобрительно смотрела на то, как Тони, к примеру, водила дружбу со школьной подругой, коя, по приговору мамзель Юнгман, годилась лишь в «крепкий средний класс»…

В эту минуту сама пруссачка показалась в колонном зале и вошла в комнату через застеклённую дверь: рослая, костистая девица в чёрном платье, с гладко зачёсанными волосами и простодушным лицом. Она вела за руку малютку Клотильду – чрезвычайно худосочного ребёнка в ситцевом платье в цветочек, с тусклыми пепельными волосами и кротким, стародевическим выражением лица.

Клотильда происходила из совершенно обедневшей боковой ветви рода: она была дочерью племянника старого господина Будденброка, служившего под Ростоком управляющим имением, и – поскольку была ровесницей Антонии и созданием в высшей степени покладистым – воспитывалась здесь, в доме.

– Всё готово, – промолвила мамзель Юнгман, гортанно грассируя, ибо прежде она и вовсе не владела звуком «р». – Клотильдхен славно подсобила на кухне, Трине почти ничего и делать не пришлось…

Старик Будденброк иронически усмехнулся в своё жабо, потешаясь над чуждым выговором Иды; консул же ласково потрепал маленькую племянницу по щеке и произнёс:

– Вот и славно, Тильда. «Молись и трудись» – так заповедано. Нашей Тони не грех бы взять с тебя пример. Она частенько выказывает склонность к праздности и своеволию…

Тони поникла головой и украдкой, снизу вверх, воззрила на деда: она отлично знала, что он, по своему обыкновению, сейчас же возьмет её под защиту.

– Ну-ну, – промолвил он, – выше голову, Тони, courage! Не всем к лицу одно и то же. У каждого свой дар. Тильда, бесспорно, девица почтенная, но и мы не из последних. Верно я рассуждаю, raisonnable, Бетси?

Он обратился к невестке, которая обыкновенно разделяла его вкусы; в то время как мадам Антуанетта – скорее из соображений житейской мудрости, чем по внутреннему убеждению – чаще принимала сторону консула. Так два поколения, точно в фигуре chassez-croisez, подали друг другу руки.

– Вы слишком добры, отец, – отозвалась консульша. – Тони приложит все старания, чтобы стать дельной и разумной женщиной… А мальчики уже вернулись из школы? – осведомилась она у Иды.

Однако Тони, которая с дедушкиных колен поглядывала в «шпион» у окна, почти в то же мгновение воскликнула:

– Том и Кристиан идут по Йоханнисштрассе… и господин Хофштеде… и дядюшка доктор!..

Куранты Марийской церкви заиграли хорал: панг! пинг-пинг – пунг! – исполняли они его весьма нестройно, так что трудно было даже разобрать, какую именно мелодию они тщились воспроизвести, но всё же звучало это торжественно; и пока малый и большой колокола весело и чинно возвещали о том, что пробило четыре часа, снизу, из обширных сеней, донесся резкий и дребезжащий звон тамбурной двери; и в самом деле – то были Том и Кристиан, явившиеся вместе с первыми гостями: Жан-Жаком Хофштеде, городским поэтом, и доктором Грабовом, домашним врачом.

Глава вторая

Господин Жан-Жак Хофштеде, городской поэт, который, вне всякого сомнения, и к нынешнему дню припас в кармане несколько свежих рифм, был немногим моложе старшего Иоганна Будденброка и – если не считать густо-зелёного цвета его камзола – одевался в том же вкусе. Однако он был суше и подвижнее своего старого друга, обладал маленькими, быстрыми зеленоватыми глазками и длинным, острым носом.

– Благодарю вас, – промолвил он, обменявшись рукопожатиями с господами и рассыпавшись перед дамами – и в особенности перед консульшей, которую он глубоко почитал, – в изысканнейших комплиментах, из тех, которые нынешнее поколение решительно не умело уже ни ценить, ни произносить; и всё это сопровождалось приятной, тихой и предупредительной улыбкой. – Благодарю за любезное приглашение, мои высокочтимые. Этих двух молодых людей, – и он указал на Тома и Кристиана, стоявших подле него в синих школьных блузах с кожаными поясами, – мы с доктором встретили на Кёнигштрассе, когда они возвращались со своих занятий. Превосходные мальчики – не правда ли, госпожа консульша? Томас – голова основательная и серьёзная; ему суждено стать купцом, в том нет и тени сомнения. Кристиан же, напротив, сдается мне, большой сорванец, а? – некий incroyable… И всё же я не скрываю своего engouement: он, по-моему, пойдет по ученой части; в нём чувствуются и остроумие, и блеск…

Господин Будденброк понюхал табаку из своей золотой табакерки.

– Ну и обезьяна же он! – отозвался он. – Не сделать ли нам из него сразу поэта, Хофштеде?

Мамзель Юнгман задвинула оконные шторы, и вскоре комната погрузилась в зыбкий, но приглушенный и уютный свет свечей – они теплились в хрустальной люстре и в подсвечниках, стоявших на секретере.

– Ну, Кристиан, – спросила консульша, и в свете огней её волосы вспыхнули червонным золотом, – какими предметами ты занимался сегодня днем?

Оказалось, что у Кристиана были письмо, арифметика и пение. То был семилетний мальчуган, который уже теперь – почти до смешного – походил на своего отца. Те же довольно маленькие, круглые и глубоко посаженные глаза; уже явственно проступал тот же крупный, с горбинкой нос; а ниже скул две тонкие черты уже намечали те линии, по которым лицу предстояло со временем утратить свою нынешнюю детскую полноту.

– Мы жутко смеялись, – затараторил он, и при этом глаза его так и бегали по комнате, переходя с одного лица на другое. – Вот послушайте, что господин Штенгель сказал Зигмунду Кёстерману!

Он подался вперед, встряхнул головой и, словно обращаясь к невидимому собеседнику, заговорил внушительным тоном: – С наружной стороны, дитя моё, ты – гладенький да прилизанный, да… а внутри, дитя моё, ты чёрный…

Он произнёс это, совершенно не выговаривая «р» и выговаривая «чёрный» почти как «чо-ный», – да притом с таким выражением лица, где негодование на эту «наружную» гладкость причудливо мешалось с такой убедительной комичностью, что все присутствующие разразились смехом.

– Ну и обезьяна же он! – повторил старый Будденброк, хихикая. А господин Хофштеде был просто вне себя от восторга. – Очаровательно! – восклицал он. – Неподражаемо! Нужно знать Марцеллуса Штенгеля! Точь-в-точь он! Нет, это просто уморительно!

Томас, лишённый подобных дарований, стоял рядом с младшим братом и смеялся – без тени зависти, от всей души. Зубы у него были не слишком красивы – мелкие и желтоватые; зато нос был вылеплен на редкость тонко, и по разрезу глаз, как и по всему складу лица, он разительно походил на деда.

Гости частью расположились на стульях и на диване; беседовали с детьми, сетовали на ранние холода, хвалили дом… Господин Хофштеде любовался стоявшей на секретере великолепной чернильницей из севрского фарфора, выполненной в виде пятнистой охотничьей собаки. Доктор же Грабов – ровесник консула, человек с редкими бакенбардами, меж которыми сияло длинное, доброе и кроткое лицо, – с профессиональным интересом разглядывал пироги, изюмные хлебы и разного рода затейливые солонки с начинкой, выставленные на столе. То были приношения «хлеба-соли», присланные семье родственниками и друзьями по случаю новоселья; но чтобы подчеркнуть, что дары эти исходят отнюдь не из бедных домов, хлеб здесь был не простой, а сдобный, пряный и тяжелый, соль же покоилась в оправах из массивного золота.

– Работы у меня, пожалуй, прибавится, – промолвил доктор, указывая на сласти и шутливо грозя детям пальцем. Затем он, покачивая головой, приподнял увесистый прибор для соли, перца и горчицы.

– От Лебрехта Крёгера, – с усмешкой пояснил старый Будденброк. – Всегда щедр, мой любезный родственник. Я ему подобного не дарил, когда он выстроил себе дачу за Бургтором. Но он всегда был таков… благороден! расточителен! кавалер à la mode…

Несколько раз по всему дому звучно раскатывался дверной колокольчик. Прибыл пастор Вундерлих – приземистый старичок в длинном чёрном сюртуке, с напудренными волосами и белым, уютно-весёлым лицом, на котором поблёскивала пара живых серых глаз. Он уже много лет был вдовцом и причислял себя к старым холостякам – как и долговязый маклер господин Грэтйенс, вошедший вместе с ним; последний беспрестанно свёртывал одну из своих костлявых ладоней трубкой у глаза, словно разглядывал картину, – он слыл в городе признанным знатоком искусств.

Явились также сенатор доктор Лангхальс с супругой – старинные друзья дома; не обошлось и без виноторговца Кёппена, чьё широкое багровое лицо точно застряло меж высоко вскинутых плеч, равно как и без его столь же дородной половины…

Шёл уже шестой десяток минут после четырёх, когда наконец пожаловали Крёгеры – как старшие, так и их отпрыски: консульша Крёгер с сыновьями Якобом и Юргеном, сверстниками Тома и Кристиана. Почти одновременно с ними прибыли и родители консульши Крёгер – лесоторговец Оэвердик с супругой, трогательная пожилая чета, во всеуслышание величавшая друг друга самыми нежными, «жениховскими» именами.

– Порядочные люди всегда приходят поздно, – промолвил консул Будденброк, целуя руку тёще.

– Зато уж и жалуют сразу всей честной компанией! – воскликнул старый Иоганн Будденброк и, широко поведя рукой в сторону родни Крёгеров, обменялся рукопожатием со стариком…

Лебрехт Крёгер, сей кавалер à la mode, чья высокая и статная фигура всё ещё щеголяла слегка напудренными волосами, одевался, однако, по последнему требованию моды; на его бархатном жилете сверкали в два ряда драгоценных пуговиц. Юстус, его сын, с аккуратными бакенбардами и остро подкрученными усами, и статью своей, и манерами разительно походил на отца, унаследовав от него ту же изысканную округлость жестов.

Никто более не помышлял о том, чтобы присесть; все пребывали в ожидании главного, обмениваясь в непринужденном кругу предварительными замечаниями. Наконец старший Иоганн Будденброк подал руку мадам Кёппен и, возвысив голос, провозгласил:

– Ну, коль скоро аппетит не заставил себя ждать, mesdames et messieurs…

Мамзель Юнгман и девочка-приживалка распахнули настежь белые створки дверей в столовую, и общество чинно, с неторопливой уверенностью двинулось вглубь покоев: ведь у Будденброков по праву ждали знатного угощения…

Глава третья

Младший хозяин дома, когда общее движение уже началось, непроизвольным жестом коснулся левой стороны груди – там, под сюртуком, явственно зашуршала бумага; любезная светская улыбка в одно мгновение сошла с его лица, уступив место выражению напряжённому и тревожному, а у висков заходили желваки, словно он до боли стиснул зубы. Он сделал было несколько шагов по направлению к столовой лишь для того, чтобы соблюсти приличия, но тут же замешкался, отыскивая глазами мать, которая одной из последних – под руку с пастором Вундерлихом – готовилась переступить порог.

– Простите, дорогой господин пастор… Мама, два слова! – и пока пастор ободряюще кивал ему, консул Будденброк почти принудил старую даму вернуться в «пейзажную комнату» и подойти к окну.

– Если вкратце – пришло письмо от Готхольда, – заговорил он быстро и вполголоса, заглядывая в её вопрошающие тёмные глаза и извлекая из кармана сложенный, запечатанный лист. – Это его почерк… Уже третье письмо, а отец соизволил ответить лишь на первое… Что предпринять? Письмо доставили ещё в два часа, и мне надлежало бы давно передать его отцу, но… стоило ли омрачать ему сегодняшний праздник? Что вы скажете? Ещё не поздно – можно попросить его выйти сюда…

– Нет, ты поступил верно, Жан, обожди с этим! – промолвила мадам Будденброк и, по заведенной привычке, порывисто ухватила сына под руку. – Что там может быть написано! – добавила она с затаённой тревогой. – Он не желает уступать, этот мальчик. Он упорствует в своём требовании «возмещения» за долю в доме… Нет, нет, Жан, только не сейчас… Быть может, вечером, перед тем как отойти ко сну…

– Но как же быть? – повторил консул, сокрушённо поникнув головой. – Я и сам не раз порывался просить отца смягчиться… Я не желаю, чтобы это выглядело так, будто я, пасынок, удобно устроился подле родителей и плету интриги против Готхольда… да и перед отцом мне претит играть подобную роль. Но если рассуждать непредвзято… я ведь, в конце концов, associé. И к тому же – пока что мы с Бетси платим за второй этаж самую обычную наёмную плату… Что до моей сестры во Франкфурте, то там дело улажено: её супруг уже ныне, при жизни отца, получает отступное – всего лишь четверть покупной цены дома… Это выгодная сделка; отец провернул её весьма ловко и с большой пользой для фирмы. Но если отец с Готхольдом так решительно и холодно…

– Полно, Жан, твоё положение здесь совершенно прозрачно. Беда в том, что Готхольд убеждён: я, мачеха, пекусь лишь о собственных детях и намеренно отчуждаю его от отца. Вот что прискорбно…

– Но в том лишь его вина! – почти воскликнул консул и тут же понизил голос, бросив опасливый взгляд в сторону столовой. – Его вина, что всё приняло столь печальный оборот! Судите сами! Отчего он не выказал больше благоразумия? Зачем ему понадобилось сочетаться браком с этой демойзель Штювинг и войти не в… фирму, а в… «лавку»… – Консул горько и смущённо усмехнулся на этом слове. – Отцовское отвращение к «лавке» – это его слабость; но Готхольд обязан был уважить эту маленькую тщеславную черту…

– Ах, Жан, лучше всего было бы, если бы отец уступил!

– Но вправе ли я советовать это? – прошептал консул, в волнении проведя ладонью по лбу. – Я лицо заинтересованное – и потому мне следовало бы сказать: «Отец, заплати». Но я также и associé, я призван блюсти интересы фирмы; и если отец не считает себя обязанным ради непокорного, строптивого сына изымать из оборотного капитала столь значительную сумму… Речь ведь идёт более чем об одиннадцати тысячах курантных талеров. Это огромные деньги… Нет, нет, я не могу советовать… но и отговаривать тоже не в силах. Я умываю руки. Одно лишь верно: сцена с отцом будет мне крайне désagréable…