Будденброки. Упадок одной семьи
Был первый октябрьский день 1848 года. Небо сияло синевой, редкие облака отливали серебром, но в «пейзажной комнате» уже вовсю потрескивала печь. Маленькая Клара, серьезная девочка с темными волосами, сидела у окна с вязанием. Клотильда устроилась рядом с консульшей на диване. Хотя Клотильде был всего двадцать один год, на её длинном лице уже проступили резкие черты, а гладко зачесанные волосы матово-серого оттенка довершали образ старой девы. Она, казалось, смирилась со своей участью. Не имея ни гроша за душой, Клотильда знала, что замуж её никто не возьмет, и её будущее – это крошечная комната и рента от какой-нибудь благотворительной организации, которую выхлопочет ей влиятельный дядя.
Консульша была занята чтением писем. Тони писала о том, как растет малютка Эрика, а Кристиан с восторгом рассказывал о лондонской суете, почти не упоминая о службе у мистера Ричардсона. Консульше уже перевалило за сорок, и она горько сетовала на судьбу блондинок – те стареют предательски быстро. Нежный цвет лица тускнел, а рыжеватые волосы начинали седеть. Спасала только парижская краска; консульша была твердо намерена никогда не становиться седой. На вершине её прически красовалась шелковая лента с белыми кружевами – первый намек на старушечий чепец. Широкая юбка и рукава, подложенные жестким батистом, окружали её пышным облаком, а на запястьях привычно позванивали золотые браслеты.
Вдруг с улицы донеслись крики, свист и топот множества ног – шум стремительно приближался.
– Мама, что это? – Клара прильнула к глазу-«шпиону» в окне. – Столько людей… Что с ними? Чему они радуются?
– Боже мой! – вскрикнула консульша, отшвырнув письма. – Неужели… да, это революция! Это народ!
Весь день в городе было неспокойно. Утром камнем разбили витрину торговца сукном – и Бог знает, какое отношение торговец имел к высокой политике.
– Антон! – дрожащим голосом крикнула консульша слуге. – Антон, запри входную дверь! Закрой всё! Это народ…
– Слушаюсь, госпожа консульша! – ответил Антон. – Но стоит ли мне выходить? На мне ведь господская ливрея… вдруг они разозлятся?
– Злые люди, – медленно протянула Клотильда, не прерывая вязания.
В этот момент в комнату вошел консул. Он держал пальто и шляпу в руках. – Ты хочешь выйти, Жан? – в ужасе спросила жена.
– Да, милая, мне нужно на гражданское собрание.
– Но на улице революция! – Полно, Бетси, всё не так серьезно. Мы в руках Божьих. Толпа уже прошла мимо дома, я выйду через черный ход.
– Жан, если ты меня любишь… Ты подвергаешь себя опасности, оставляешь нас одних! Я боюсь!
– Дорогая, не волнуйся так. Пошумят у ратуши, разобьют еще пару стекол – вот и всё.
– Но зачем тебе туда идти?
– На собрание. Я и так опаздываю. Было бы стыдно отсутствовать в такой день. Ты думаешь, твоего отца это удержит? Несмотря на годы, он уже там.
– Тогда иди с Богом… Но будь осторожен! И присматривай за отцом!
– Не беспокойся, милая…
– Когда ты вернешься? – крикнула она ему вслед.
– В пять или в шесть, как получится. Сегодня важные вопросы.
– Ах, я боюсь, как же я боюсь! – повторяла консульша, в смятении меряя комнату шагами.
Глава третья
Когда волнение в городе переросло во всеобщий подъем, младший хозяин дома невольно прижал руку к левой стороне груди, где под одеждой шуршали бумаги. Светская улыбка мгновенно исчезла с его лица, уступив место напряженному и тревожному выражению, а у висков, словно он крепко стиснул зубы, заиграли два мускула.
Консул Будденброк торопливо прошел по своим обширным владениям. Выйдя на улицу Бекергрюбе, он услышал за спиной шаги и увидел маклера Гоша. Тот, живописно закутавшись в длинный плащ, тоже спешил вверх по косой улице к месту заседания. Приподняв одной из своих длинных сухощавых рук широкополую шляпу, а другой сделав плавный жест смирения, он заговорил глухим, сдавленным голосом:
– Господин консул… приветствую вас!
Этот маклер, Зигизмунд Гош, холостяк лет сорока, при всей своей манерности и театральных позах был самым честным и добродушным человеком на свете. Просто он был эстетом, человеком «вкуса» и весьма оригинальной личностью.
На его гладко выбритом лице выделялись горбатый нос, острый выдающийся подбородок, резкие черты и широкий, опущенный книзу рот, узкие губы которого он сжимал так, словно хотел придать себе вид, полный скрытой злобы и коварства. Ему страстно хотелось – и это удавалось ему не так уж плохо – выставлять напоказ «дико прекрасную», «дьявольскую» физиономию интригана. Нечто среднее между Мефистофелем и Наполеоном: злой, насмешливый, опасный и интересный облик.
Седеющие волосы его были глубоко и мрачно зачесаны на лоб. Он искренне сожалел, что не горбат. Вообще он был странным и вместе с тем симпатичным явлением среди жителей старого торгового города. Он принадлежал к ним потому, что при всей своей «буржуазности» содержал маленькое, солидное посредническое дело, которое уважали за скромность и надежность. Но в его тесной темной конторе стоял большой книжный шкаф, набитый поэзией на всех языках, и ходили слухи, что уже двадцать лет он работает над переводом всех драм Лопе де Веги. Однажды он сыграл Доминго в любительской постановке шиллеровского «Дона Карлоса» – и это стало высшей точкой его жизни.
Никогда не слетало с его губ низкого слова. Даже в деловых разговорах привычные обороты он произносил сквозь зубы и с такой мимикой, словно хотел сказать: «Негодяй! Ха! В могиле прокляну твоих предков!» Во многом он был наследником покойного Жан-Жака Хоффштеде, только склад его характера был темнее и патетичнее. В нем не осталось ничего от той шутливой, легкой веселости, которую друг старшего Иоганна Будденброка еще вынес из прошлого столетия.
Однажды он разом потерял на бирже шесть с половиной талеров на паре бумаг, купленных ради спекуляции. Тут его драматическое чувство сорвало все тормоза – и он устроил настоящее представление. Он уселся на скамью в позе человека, проигравшего битву при Ватерлоо, прижал кулак ко лбу и несколько раз, кощунственно возведя глаза к небу, повторил:
– Ха, проклятье!
Малые, спокойные и верные доходы, которые он получал от продажи участков, в сущности, наводили на него скуку. Поэтому эта потеря, этот «трагический удар», которым небо поразило его – великого интригана, – доставил ему наслаждение. Этим счастьем он питался целыми неделями.
В зал он вошел вместе с консулом. Заседание еще не началось, но внутри уже кипело беспокойное оживление. Консул протиснулся через группы людей к середине зала, где увидел своего тестя в обществе сенаторов – доктора Лангхальса и Джеймса Мёллендорпфа.
– Неужели это правда, господа? – спросил консул, пожимая им руки.
И правда, на сессии только об этом и говорили: сюда двигались «буяны», их крики уже были слышны с улицы.
– Каналья! – холодно и презрительно бросил Лебрехт Крёгер.
Он приехал сюда в собственной карете. Высокая, породистая фигура бывшего «кавалера моды» при обычных обстоятельствах уже начинала сгибаться под тяжестью восьмидесяти лет. Но сегодня он стоял совершенно прямо, с полуприкрытыми глазами и опущенными уголками рта, выражавшими надменное пренебрежение. Над губой вертикально вверх торчали короткие кончики его белых усов. На черном бархатном жилете поблескивали два ряда пуговиц из драгоценных камней.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Notes
1
Стихотворение Жана-Жака Хофштеде.
2
Эпиграмма Жана-Жака Хофштеде.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: