Его одержимость

– Вы не имеете права! – Я попыталась броситься вперёд, когда один из охранников потянулся к полке с моим любимым бельём. – Это мои вещи!

Охранник даже не повернул головы. Лишь остановился и глухо, монотонно ответил:

– Приказ Дона де Лука, синьорина. Всё, что не соответствует статусу, должно быть уничтожено.

Уничтожено.

Слово резануло по ушам. Он собирался просто сжечь мои вещи, как мусор. Глаза защипало от слёз бессильной ярости, но я прикусила губу, чтобы не расплакаться перед этими цепными псами.

Пока они потрошили шкаф, мой взгляд лихорадочно метнулся к тумбочке возле кровати.

Телефон.

Мой старый iPhone со всеми контактами, фотографиями и паролями от социальных сетей. Рафаэль сказал, что его заменят на «безопасный аппарат». Я прекрасно понимала, что это означало: прослушивание, отслеживание каждого шага, полная изоляция.

Воспользовавшись тем, что горничная спорила с охранником о том, как складывать обувь, я плавно отступила назад. Рука незаметно скользнула под подушку, куда утром я спрятала телефон. Пальцы нащупали холодный металл. Улучив секунду, я быстро вытащила аппарат и сунула в глубокий карман бесформенного домашнего кардигана. Вместо него положила на тумбочку старый плеер, по форме похожий на смартфон.

Сердце колотилось так громко, что я боялась: они услышат.

– Это всё? – спросила горничная, оглядывая пустые, пугающие полки. – Где средства связи?

Я молча указала на тумбочку, стараясь сохранить равнодушное выражение лица. Она подошла, сгребла плеер вместе с зарядным устройством и бросила в отдельный пакет.

– Сегодня вечером Дон передаст вам новый телефон. Одобренный.

Когда за ними закрылась дверь, я сползла по стене, дыша так, словно только что пробежала марафон. У меня осталась связь. Тонкая, хрупкая нить, соединявшая меня с реальным миром.

Через два часа в комнату вошли другие люди. Портные. Двое пожилых итальянцев с сантиметровыми лентами на шеях и их помощница.

А вместе с ними вошёл он.

Рафаэль опустился в кресло возле окна, закинул ногу на ногу и закурил сигару. Он был похож на режиссёра, явившегося лично проконтролировать создание костюмов для своей главной актрисы.

– Снимайте мерки, – бросил он портным, выпуская струю густого дыма.

Меня заставили подняться на небольшой подиум посреди комнаты. Я стояла в простой хлопковой сорочке, сгорая от унижения, пока чужие руки измеряли мои бёдра, талию и грудь. Портные диктовали цифры, а помощница быстро их записывала.

Но хуже всего были не их прикосновения.

Хуже всего был взгляд Рафаэля.

Он не сводил с меня глаз. Его взгляд был тяжёлым, горячим и настолько откровенным, что казалось, оставлял на коже настоящие ожоги.

– Ткани должны быть плотными, – холодно диктовал он, когда портные разложили перед ним образцы. – Никакого полупрозрачного шифона. Никаких глубоких вырезов. Платья должны закрывать ключицы и доходить как минимум до середины икры.

– Разумеется, Дон, – угодливо закивал главный портной. – Сделаем всё свободного кроя, чтобы скрыть фигуру…

– Нет, – голос Рафаэля щёлкнул, словно пистолетный затвор.

Портные мгновенно замерли.

– Одежда должна скрывать её от чужих глаз. Но крой обязан идеально повторять каждый изгиб тела. Я хочу, чтобы ткань облегала её так плотно, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в том, что под ней скрывается.

Я вздрогнула, догадавшись, что он делал это намеренно. Создавал для меня гардероб, который превращал бы меня в недоступную монашку для всего мира и одновременно – в ходячее искушение для него самого.

Когда пытка наконец закончилась и портные ушли, Рафаэль поднялся. Подошёл ко мне вплотную и положил на столик телефон без каких-либо опознавательных знаков.

– Здесь только три номера: мой, начальника охраны Марко и твоей матери, – сказал он. – Больше тебе никто не нужен. Отдыхай.

Едва он вышел, я бросилась к двери и заперла её. Затем подбежала к окну, убедилась, что шторы плотно задёрнуты, и с головой забралась под одеяло.

Дрожащими руками достала из кармана спасённый телефон. Заряда оставалось сорок процентов. Wi-Fi в поместье был защищён паролем, но мобильный интернет пока работал.

Я открыла социальные сети. Лента запестрела яркими картинками: мои подруги из пансиона пили кофе в Милане, кто-то выкладывал фотографии с вечеринок, кто-то жаловался на сложные экзамены. Это была жизнь, которую у меня только что отняли.

Я смотрела на фотографии, а по щекам беззвучно катились горячие горькие слёзы.

Меня похоронили заживо в этом золотом мавзолее.

И вдруг экран мигнул.

Новое сообщение в директе.

«Эй, принцесса. Видел фотографии со свадьбы твоей мамы. Ты выглядела так, словно тебя ведут на расстрел. Жива?»

Лео.

Мы учились в одной школе до того, как мама решила, что мой «статус» требует закрытого пансиона за границей. Лео всегда сидел за последней партой, рисовал в тетрадях мотоциклы и пах машинным маслом, потому что часами пропадал в гараже своего отца. Мы не были близкими друзьями, но несколько раз он помогал мне сбегать со скучных уроков, а я давала ему списывать математику.