Белая Бабочка
Попивая кофе, я закурил «Кэмел» и открыл шторы, чтобы увидеть няню и девочку, как только они появятся.
Около девяти Габби Ли вышла из моей спальни с Эдной, одетой для прогулки. Я протянул к дочке руки, она радостно завещерала и потянулась ко мне, но Габби Ли не отпускала ее.
– Дай мне ребенка.
Я держал Эдну в объятиях, она схватила меня за нос. Мы улыбнулись друг другу и расхохотались.
– Нам пора, – заявила через минуту Габби Ли.
– Кажется, ты хотела заняться уборкой?
– Только когда останусь одна. К тому же сегодня прекрасный день, и ребенку полезно побыть на солнце.
Я вернул дочь зловредной бабе. Габби просияла, взяв Эдну на руки. Еще бы: такой симпатичной девочке улыбнулась бы и статуя.
Едва они ушли, зазвонил телефон. Когда он умолк, я снял трубку.
Взяв с полки Платона, я сел возле залитого солнцем окна гостиной и открыл диалог «Федон». Когда я прочел, как он умирает на каменной скамье, мои глаза затуманились. Каково же быть белым человеком, который чувствует, что принадлежит к своему обществу? Я попытался представить себе, что значит отдать жизнь из любви к родине и при этом умереть не героем на поле битвы, а преступником.
В одиннадцать сорок семь длинный черный автомобиль остановился у моего дома. Из него вышли четверо мужчин – трое белых, в деловых костюмах, и Куинтен Нейлор. Они огляделись без тени страха, хотя и оказались в центре негритянского квартала. Поэтому я понял, что это полицейские.
Куинтен повел их к моей двери. Все эти крупные мужчины были из тех белых, которые добиваются успеха лишь потому, что выше других ростом. Почти все мои боссы были белыми, очень высокими или очень толстыми. Послушания на такой работе можно добиться только подавлением.
Я встретил их у двери.
– Доброе утро, Изи, – сказал Нейлор без улыбки. – Мы пытались дозвониться. Эти люди хотели бы обсудить с вами последние новости.
– Мне надо кое-куда съездить через сорок пять минут. – Я не отступил ни на дюйм.
– Открывай, Роулинз, – потребовал мужчина средиземноморского типа, с тонкими губами, одетый в серебристый костюм.
Мне показалось, что я узнал его; впрочем, большинство полицейских слились в моем воображении в образ грубого кулака.
– Вы хотите предложить мне что-то прочитать?
– Это капитан Вайолет, Изи, – пояснил Куинтен, – начальник полицейского участка.
– Вот как! – Я изобразил удивление. – А остальные, конечно, штатские?
Вайолет был примерно моего роста, около ста восьмидесяти сантиметров. Рядом с ним, позади Нейлора, стоял мужчина на дюйм ниже, в костюме небесно-голубого цвета, с голубоватой внешностью: бледным мясистым лицом, огромными ушами и кустистыми черными бровями. Темные волосы торчали даже из ушей. Он протянул к моей двери руку, тоже грубую и волосатую.
– Привет, мистер Роулинз. Меня зовут Хорас Восс, я осуществляю связь между офисом мэра и полицией.
Поняв, что от них не отделаться, я распахнул дверь и пожал руку мистера Восса.
– Ну что ж, входите, если хотите, но я еще не одет, хотя и должен скоро уехать.
Едва все мы, пятеро крупных мужчин, вошли в мою гостиную, в ней стало тесно, как в общественном туалете, но мне все же удалось усадить гостей. Сам я стоял, облокотившись на телевизор.
Самый высокий, с которым меня не познакомили, был в бежевом костюме из магазина «Сирс». Мой дядя Огден Уилли носил такой же в болотах Луизианы лет тридцать назад.
У этого тощего костлявого мужчины с длинными пальцами и зелеными глазами голова почти облысела; остались лишь небольшие кустики черных волос около ушей.
Скрестив длинные ноги, он улыбнулся. Внешностью этот тип напоминал мне фарфорового дьявола из сувенирного магазина Чайна-тауна.
– Меня зовут Бергман, мистер Роулинз. Я работаю на губернатора штата. Но здесь я неофициально, просто изучаю эти ужасные серийные преступления.
– Кто-нибудь хочет выпить? – спросил я.
– Нет, – ответил за всех Вайолет, но мне показалось, что мистер Восс охотно подержал бы стакан в своих грубоватых пальцах.
– Мы пришли…
– Мы пришли узнать, – капитан Вайолет оборвал Куинтена Нейлора, – кто убил этих девушек. Мы не позволим этому маньяку бегать по нашим улицам. – Он стиснул зубы.
– Что за чушь, – отозвался я. – Извините, но я не могу слушать такие речи на трезвую голову.
Я пошел на кухню. Поскольку они меня не нанимали, нечего бояться увольнения. Да и бить, пожалуй, не станут. Уж слишком они большие шишки. Конечно, позже могут прислать каких-нибудь мерзавцев. Да, нужно полегче на поворотах. Но их визит взбесил меня. Налив себе большой бокал пива, я вернулся в комнату. Восс с завистью смотрел на пенную шапку и облизывался.
– Что ты выпендриваешься, Роулинз? – брякнул Вайолет.
– Послушайте, я ведь у себя дома, не так ли, и не приглашал вас сюда. А вы сидите здесь, в моей гостиной, и говорите со мной так, словно у вас кастет в кармане. – Я разгорячился. – И что-то кричите о мертвой девушке, хотя я знаю, что до нее убили еще троих, но вам на это наплевать! Еще бы: те были черные, а эта белая! – Если бы мою речь показали по телевизору, каждый цветной в Америке стоя приветствовал бы меня.
Вайолет вскочил, но вовсе не для того, чтобы аплодировать. Он побагровел от злости. Тут-то я и вспомнил его. Он был всего лишь рядовым полицейским, когда вытащил Алвина Льюиса из его дома на Саттер-Плейс. Алвин избил женщину в аллее, рядом с местным баром, и Вайолет приехал принять меры. Женщина, Лола Джонс, отказалась подать жалобу, и Вайолет решил сам свершить правосудие. Его лицо было таким же красивым, когда он колотил Алвина полицейской дубинкой. Я чувствовал себя последним трусом, пока трое других белых полицейских стояли рядом, держась за рукоятки револьверов, и мрачно ухмылялись. Их радовало вовсе не то, что наказывают преступника, им просто нравилось ощущать свою власть. Они были ничем не лучше нацистов.
– Успокойся, Энтони, – приказал Бергман. – Мистер Роулинз, извините, что нарушаем ваши планы, но нас побуждают к этому чрезвычайные обстоятельства. Маньяк убивает женщин в нашем городе, и необходимо что-то предпринять. Я не слышал о женщинах, убитых ранее, но обещаю вам разобраться с этим, независимо от наших взглядов.
– Заняться этим придется полиции, а я просто рядовой гражданин. Моя главная забота – переходить улицу на зеленый свет.
Мистер Бергман явно не отличался нервозностью. Он лишь улыбнулся и кивнул.
– Вы правы, конечно. Энтони должен разобраться с этим делом по справедливости. Но вы прекрасно понимаете, что ему нужна помощь, не так ли, мистер Роулинз?
– Ничем не могу помочь. Я не служу в полиции.
– Уверен, что можете. Вы знаете большинство здешних обитателей, бываете в таких местах, куда не ступает нога полицейских. Люди, не желающие говорить с представителями закона, охотно потолкуют с вами. Нам пригодится любая помощь в этом деле, мистер Роулинз. – Он протянул мне руку, но я сделал вид, что не замечаю ее.
– У меня своих дел по горло. Ничем не могу вам помочь.
– Нет, можете, – прохрипел Вайолет.
Я понял, что зарываюсь. Если бы капитан Вайолет пришел один, он бы давно уже выбил мне половину зубов.
– У нас уже есть список подозреваемых, Изи, – сообщил Куинтен.
– Ну и что? Арестуйте их и посадите в тюрьму.
Он назвал пару знакомых имен. Но я возразил, что, если преступник известен, значит, нет и проблемы.
– Мы также подозреваем Реймонда Александера, – добавил Куинтен.
При этом все уставились на меня.
– Да вы смеетесь. – Я покачал головой. Реймонд Александер, известный в своем кругу под кличкой Маус, несомненно, сумасшедший и убийца, но заодно мой лучший друг.
– Нет, Изи. – Нейлор скрипнул зубами. Его, как и меня, злили эти белые. – Александер околачивается в тех же барах, которые посещали убитые негритянки, кроме того, известно, что он любит приставать к белым женщинам.
– Как и тридцать тысяч других черных мужчин в возрасте до восьмидесяти лет.
– По-вашему, полиция на ложном пути, мистер Роулинз? – спросил Хорас Восс.
– Вы просто называете имена наугад. Маус не убивал девушек.
– А кто же убил? – Восс оскалился, как голодный волк.
– С чего вы взяли, что я знаю?
– Если не поможете нам, ваша жизнь в этом краю блюзов очень осложнится, – ответил Вайолет.
Полицейский – любитель поэзии.
– Это что, угроза?
Вайолет вытаращился на меня.
– Конечно нет, мистер Роулинз, – вмешался Бергман. – Никто вам не угрожает. Мы все стремимся к одному: найти маньяка, убивающего женщин, и поступить с ним по закону. Вот и все.
Куинтен стоял у окна и смотрел на улицу. Он знал, что мне придется уступить. Иначе капитан Вайолет уничтожит меня. Куинтен злился: ведь я отказался помочь, когда жертвы были только черные. Теперь, когда убита белая женщина, мне не отвертеться. Сам воздух, которым мы дышали, был пропитан расизмом.
– Оставьте в покое Реймонда Александера, пока я разберусь с этим делом. Он не убивал женщин, его арест ничего не даст.
– Если он виновен, Роулинз, ему придется ответить, как любому другому преступнику, – возразил Вайолет.
– Я никого не защищаю. Просто дайте мне оглядеться, если это вам нужно, и на пару дней притормозите с арестами.
Бергман выпрямился во весь свой рост.
– Ну что ж, мне все ясно. Уверен, полиция и мэр окажут вам необходимую помощь, мистер Роулинз.
Другие тоже поднялись.
Вайолет направился к двери, даже не взглянув на меня. Нейлор мрачно молчал. Бергман улыбнулся и тепло пожал мне руку.
– Что вас привело сюда, мистер Бергман? – спросил я.
– Просто рутина. – Он оттопырил нижнюю губу. – Просто рутина.
Хорас Восс протянул мне обе руки.
– Звоните мне на Семьдесят седьмую улицу. Я буду там, пока мы не покончим с этим делом.
Наконец-то они убрались из моего дома. Я не появлялся на улицах со дня свадьбы, пытаясь завязать с прошлым. Поэтому поиски убийцы должны были стать для меня чем-то вроде воскрешения из мертвых.
Глава 8
На обед я пожарил кровяную колбасу с луком и подогрел красные бобы с рисом. После еды постриг лужайку. В этом не было нужды, но я хотел привыкнуть к мысли о новом задании, и работа в саду успокоила мне нервы.
Стоило мне подумать о Боните Эдвардс, и я тут же представлял себе плачущую Регину. Трагедия убитой женщины каким-то образом соотносилась с гневом Регины.
Я решил отложить выяснение отношений с женой до тех пор, когда закончу работу, порученную мне властями Лос-Анджелеса.
И все же странно вели себя все эти важные белые, почему-то вздумавшие прийти в мой дом и нанять меня.
Я работал на городское управление и раньше, но обычно белые приглашали меня к себе и заставляли ждать на холодной мраморной скамье, чтобы знал свое место. Иногда меня вызывали в полицейский участок и пытались запугать, прежде чем попросить об одолжении. Но еще ни разу мой дом не посещала такая делегация.
Я бы не удивился появлению Куинтена Нейлора, даже с его белым помощником, но сегодняшние гости были по-настоящему важными. Ведь речь идет всего лишь об одной убитой белой женщине, тогда как убийства этих несчастных происходят постоянно. Органы правосудия довольно равнодушны к подобным делам, если это, конечно, не почтенная матрона, изнасилованная в постели собственного мужа.
Ощутив странную пустоту в желудке, несмотря на недавний обед, я заполнил ее тремя рюмками неразбавленного виски, и мне сразу полегчало. Хорошая порция виски способна подавить любое чувство.
В тринадцать тридцать я был готов к выходу. Надел серые брюки, серую рубашку с розовым воротником и желтые замшевые ботинки. Я включил музыку, и мой новый «крайслер» поплыл по боковым улицам, как яхта по каналу.
На углу Девяносто третьей и Хувер-стрит в небольшой публичной библиотеке работала миссис Китон, белая леди из Висконсина. Мы знали друг друга много лет. Ее муж скончался от сердечного приступа в тридцать четвертом году, а двое детей погибли при пожаре год спустя. Старший брат миссис Китон, ее единственный родственник, десять лет служил на военном флоте в Сан-Диего. Уволившись из армии, он переехал в Лос-Анджелес. После пережитых миссис Китон трагедий брат предложил ей жить с ним. Через год спустя он заболел и три месяца спустя умер на руках у сестры от кровохарканья.
Тогда библиотека на Девяносто третьей улице была теперь утешением для миссис Китон. Она относилась к взрослым посетителям как к близким родственникам, а детей считала почти своими. Она пекла пироги в дни рождения постоянных читателей и припрятывала для них лучшие книги.
Мы со Стеллой называли друг друга по имени, но мне не нравилось, что она, хоть и хорошая, но все же белая женщина, работает в библиотеке. Белая, выросшая в окружении белых христиан. Шекспир был ее богом. Я не против Шекспира, но что знала Стелла о народных сказках, загадках и историях, которые цветные рассказывали на протяжении веков? Что знала о нашем языке?
Она постоянно поправляла детей, делающих ошибки в устной речи.
Конечно, Стелла поступала правильно, но, если маленькие цветные будут следовать советам белой женщины, им придется забыть колорит своей речи, свои сказки, чтобы вписаться в среду образования белых – таких, как она. Им придется сменить Уоллера на Моцарта и героев «Сказок дядюшки Римуса» – на Винни-Пуха. Они войдут в мир, где говорят только белые. Как ни великолепны Диккенс и Вольтер, у этих детей нет своих собственных кумиров в храме знаний – библиотеке.
Я и раньше спорил со Стеллой об этом. Она понимала мои чувства, но, если сказать ей, что кто-то стоит на углу улицы и рассказывает неприличные истории, в чем-то близкие к Чосеру, Стелла сморщила бы нос и покачала головой. Она всегда была очень обходительна. Часто колонизацией цветных сообществ занимаются добрейшие белые люди. Но как ни добра миссис Китон, она инородное тело в нашем мире.
– Доброе утро, Изекиель, – сказала миссис Китон.
– Доброе утро, Стелла.
– Как дела у маленького Джезуса?
– У него все хорошо.
– Знаете, он бывает здесь каждую субботу. И хотя чаще старается чем-нибудь услужить, чем читает, по-моему, он делает успехи. Иногда я подхожу к нему и вижу, что он, читая, шепчет слова.
Доктора сказали мне, что голосовые связки у Джезуса в порядке. И он мог бы говорить, если бы захотел.
– Может, когда-нибудь он все же заговорит, – сказал я скорее себе, чем ей.
Она улыбнулась, показав безупречные мелкие жемчужные зубы и розовые десны. У маленькой и жилистой миссис Китон был такой же цвет волос, как у Габби Ли. Но первая достигла его с помощью краски, вторую же наделила им природа, продемонстрировав воочию результат борьбы между генами белых мужчин и черных женщин.
– У вас есть газеты за последние два месяца, Стелла?
– Конечно. «Таймс» и «Экземинер».
Она отвела меня в заднюю комнату с длинным дубовым столом, где пахло старыми газетами. На полках вдоль стен лежали нужные мне подшивки.
Газеты в основном повторяли то, о чем сообщил Нейлор. Статьи затерялись на задних страницах, и между преступлениями никто не устанавливал связи.
Местонахождение Уиллы Скотт и Джульетты Лерой в ночь их гибели было неизвестно. Упоминалось, что обе они были официантками, но Уилла числилась безработной.
Бониту Эдвардс в день смерти видели в баре с несколькими мужчинами и в подпитии. По показаниям свидетелей, девушка ушла из бара одна. Конечно, это ничего не значило – она могла назначить тайную встречу с каким-то женатым человеком, предпочитавшим держаться в тени. Но это мог быть и убийца.
Я добавил эту информацию к тому, что уже читал или слышал о Робин Гарнет.
Робин Гарнет казалась мне загадкой. Она жила с родителями на Хаузер-стрит в дальней западной части города. Ее отец был городским прокурором, а мать – домохозяйкой. Робин училась в колледже Лиги молодых христиан и в двадцать один год все еще была на втором курсе. Недавно она вернулась из поездки по Европе и, если верить газете, собиралась стать учительницей.
Робин выглядела очень мило (единственная жертва, чью фотографию опубликовали газеты): симпатичная мордашка, располагающая улыбка из тех, что называют «здоровыми», светлые, зачесанные назад в консервативной манере волосы. На блузке аккуратно застегнуты все пуговицы. Типичная фотография для семейного альбома, не дающая ни малейшего представления о том, что это за девушка.
Почему же она стала четвертой после серийных убийств трех негритянок? Предположим, белая женщина оказалась жертвой того же преступника, но почему он прикончил трех проституток, а потом вдруг – студентку колледжа?
Я вышел в главный зал библиотеки в недоумении.
– Вы нашли то, что нужно, Изекиель?
– Ну, – пробормотал я.
Стелла нахмурилась. Ей хотелось сказать мне, что следует говорить «да».
Бар Джона Маккензи с годами расширялся. Он добавил к нему кухню и восемь кабинок, обитых бархатом, и даже нанял повара, умеющего жарить бифштексы и готовить овощи. Здесь же была сцена для исполнения блюзов и джазовых композиций. Целых три официанта обслуживали бар и круглые столы возле сцены.
Бар «Таргет» принадлежал Джону, но во всех документах владельцем числился Оделл Джонс. Джон слишком часто вступал в конфликты с законом, чтобы получить лицензию на спиртное, поэтому и нуждался в подставном лице. Пятидесятивосьмилетний Оделл (он был на двадцать два года старше меня) с его мягкими повадками подходил идеально.
Оделл сидел в своей любимой кабине в конце зала, потягивая пиво и читая «Синтинел», крупнейшую негритянскую газету Лос-Анджелеса. Мы с ним не обменялись и словом за последние три года, и у меня до сих пор кошки скребли на душе – я потерял хорошего друга. Но если ты бедняк и пробиваешь себе дорогу в этом мире, хочешь не хочешь, а кого-то собьешь с ног. И обычно такого же бедолагу, как и ты.
Однажды я попал в беду и попросил Оделла о помощи. Откуда мне было знать, что в результате убьют его священника? Мог ли я осуждать его за то, что он ненавидел меня?
– Изи! – Джон заметил меня, и его черное лицо окаменело.
– Джон. Налей мне кулак «Джонни Уокера». – Это означало на четыре пальца.
Пока он наливал, я спросил:
– Слышал что-нибудь об убитых девчонках?
– Я всех их прекрасно знал, Изи.
Я снова подумал о Боните Эдвардс и выпил полрюмки.
– Всех?
Джон посмотрел мне в глаза и кивнул.
– Даже Робин Гарнет?
– Представления не имею ни о какой Робин, но знаю белую девицу с фото в газете. Это Синди Стар, точно. – Он бросил взгляд на табурет рядом со мной. Возможно, она когда-то сидела на нем. – Да, Синди, Белая Бабочка.
– Что-что?
– Это ее сценическое имя. Она была стриптизершей.
– И по-твоему, ее имя Синди Стар?
– По крайней мере, так все ее называли. Вообще-то она была точно такой же, как и другие три девицы. Не пойму, чего это белые подняли такой шум. Они же молчали, пока ее не убили.
– Ты уверен, Джон? Газеты утверждают, что она училась в колледже в Западном Лос-Анджелесе. Говорят, и жила там же с родителями.
– Читал я газеты, но они часто врут. Если девчонка ходила в колледж, значит, ее там учили, как раздеваться перед мужиками. Если жила с родителями, значит, прямо здесь, в Голливудском Ряду.
– Так, по-твоему, она жила в нашем районе?
– Конечно же, прямо в Голливудском Ряду. И это еще не все.
– Ну?
– Другая девица, Джульетта Лерой, в ночь, когда ее убили, была у «Аретты».
– Откуда ты знаешь?
– Я слышал, у нее была драка там с каким-то парнем. Кой Бастер сказал, будто этого парня так отделали, что пришлось отправить его в больницу «Темпл».
– Так ты говоришь, у «Аретты»?
Джон кивнул.
Я задал ему еще несколько вопросов, и он ничего не утаил.
Я включил мотор и нажал на газ. Машина взревела, и я почувствовал, как меня заносит. Резко крутанув баранку, я ощутил, как машина вильнула задом, прежде чем выровняться.
И тут я увидел женщину. Разинув варежку и беспечно толкая перед собой детскую коляску, она переходила улицу.
Я ударил по тормозам и снова ощутил, что машину заносит. Автомобиль сделал полный оборот, показав мне панораму магазинов на восточной стороне улицы. Когда я оказался лицом к лицу с молодой мамашей, она уже вопила во всю глотку, осыпая меня совершенно непристойными проклятиями.
Еще одна машина затормозила позади меня. Казалось, тормоза скрипели целую вечность, но удара так и не последовало. Мамаша заткнулась, схватила ребенка на руки и побежала к тротуару, оставив коляску посреди улицы.
Мое сердце бешено колотилось. Женщина пыталась успокоить плачущего ребенка.
Я снова завел мотор и уехал, размышляя о том, что, видимо, моя жизнь вышла из-под контроля.
Глава 9
Боун-стрит – местная достопримечательность. Этот горбатый хребет, длиной в четыре извилистых квартала, проходит через джазовый центр Уотса. Лежащая к западу от Центральной авеню и к северу от Сто третьей улицы, Боун-стрит со своими двухэтажными доходными домами и убогими отелями казалась днем изломанной и пустынной. По ночам Боуне, как ее называли, превращалась в центр полуночного блюза. Виски здесь обжигал как огонь. Если кто-то говорил, что собирается гульнуть на Боуне, значит, там его ждали музыка, спиртное и женщины. В конце сороковых и даже в начале пятидесятых все женщины здесь были красавицами, и молодые и старые. Все как одна в шелках и мехах. Они приходили в задние комнаты клубов, очень модные и пристойные на вид, и только их улыбки бросали вызов мужчинам. Женщины слушали музыку Колтрейна, Монка, Холидея и всех прочих и пили наравне со своими мужчинами.
Это было дерзкое и яркое время. Но теперь весь этот блеск и мишура исчезли, обнажив грубую железную основу, тротуары потрескались, и в трещинах выросла трава, клубы все еще существовали, но здесь стало куда тише. Джазмены нашли для себя новые сцены. Многие уехали в Париж и Нью-Йорк. Но блюз остался с нами, блюз не покидает нас. И так будет всегда.
Сонни Терри, Брауни Мак-Джи, Лайтин Хопкинс, Супсун Вайс и сотни других прошли через отели и мелкие притоны, которых по-прежнему полно на Боун-стрит.
В былые дни джазмены подкатывали на роскошных «кадиллаках». А теперешние блюзмены приезжают на междугородных автобусах, а иногда и автостопом.
Здесь, как и раньше, женщин навалом, но одеты они уже не так роскошно. В их глазах меньше страсти и больше голода. Послевоенный бум лопнул, и новое поколение вопрошает: «Где же наша доля?»
Рок-н-ролл царит на радио и в больших танцевальных клубах. Боун-стрит забыта всеми, кроме тех потерянных душ, которых все еще привлекает блеск ее былой роскоши.
Бар «Аретта» располагался в переулке рядом с Тысяча шестисотым кварталом Боун-стрит. За минувшие годы он несколько раз менял названия и адреса. Это более или менее приличный бар, но официантки здесь всегда одеты в предельно допустимый минимум, и полиция считает полезным периодически закрывать это заведение. Теперь Чарлин Марс заправляла «Ареттой», если я правильно помню название. Ведь в разные времена бар назывался «Дель-Мар», «Найнс», «Свинг» и «Хуанита», хотя при этом всегда оставался самим собой. У девушек тоже были разные имена и лица, но они неизменно делали одну и ту же работу.
В тот год их униформа состояла из короткой черной юбки, коричневого купальника и черных сетчатых чулок. Помещение было длинным и узким, с очень высоким потолком и сценой в дальнем конце. Вдоль левой стены тянулся дубовый бар – владение Уэстли.
Уэстли и Чарлин начинали как любовники, она была стройной и всегда прекрасно одевалась. Оба обожали джаз и вместе с Джоном из «Таргет» нанимали лучших трубачей и вокалистов в стране. Но в их жизни было слишком много виски, красивых мужчин и женщин. Чарлин купила маленький домик в Комптоне, где жила со своим недоразвитым братом. А высокий большерукий Уэстли обычно ночевал в помещении бара.
Со временем он сгорбился и белки его глаз пожелтели, но руки по-прежнему были крепки, как стальной кабель.
Он взглянул на меня и кивнул на пустующий столик, но я подошел прямо к стойке.
– Привет, Уэстли.
– Здорово, Изи.
– «Джонни Уокер», – сказал я.
Он отвернулся, чтобы наполнить бокал.
В зале было темно. Граммофон играл легкую веселую версию «Леди Блю». Без всякого объявления на сцену выскочила грудастая женщина пятидесяти с лишком. Ее чресла прикрывал лишь яркий бананово-желтый лоскут, оттенявший темно-коричневую кожу. Длинное желтое боа обвивалось вокруг ее груди и бедер.
Восемь столиков располагались напротив бара, другие теснились перед сценой. Повсюду сидели черные мужчины и женщины. Тонкие струйки дыма вились над безвкусными алюминиевыми пепельницами. Официантка раздраженно переходила от столика к столику, спрашивая: «Еще стаканчик?» И в ответ почти всегда слышала: «Нет».
От этих разных посетителей не дождешься приличных чаевых. Основные клиенты, преимущественно мужчины, появляются позже.