Чёрный кот

Глава 1

– Егор Кузьмич, а была ли вообще эта «Черная кошка»? Я вон в наших учебниках искал, в библиотеках, и в открытых, и в секретной, весь отечественный интернет и литературу перелопатил – нигде ничего. Что-то мутное только из-за бугра проскакивает, и все. Может, это обычная, прилетевшая к нам с Запада утка?

– Какие вы, молодые, все скорые. – Старик с трудом поднялся из своего кресла, упершись руками в поясницу, какое-то время постоял, словно давая возможность битому-перебитому позвоночнику выпрямиться, плотнее затянул на поясе толстый, уже почти вытертый пуховый платок и, едва отрывая ноги от пола, заскользил к большущей, во всю стену, книжной полке. Надо сказать, что жилище этого доживавшего свой век человека в основном состояло из книг и сотен, а может быть, тысяч разномастных папок. Стеллажи были всюду, даже в туалете, где по обе стороны от двери висели полки с журналами и книгами.

Двигался старик почти беззвучно, он не тянул ноги и не шаркал по истертому паркету такими же, как сам, старыми, растоптанными тапками. Он плавно отрывал ступни на какие-то миллиметры от пола, нес их вперед и осторожно опускал, получалось складно и даже пластично.

– Кот, Славочка, кот тогда водился в наших лесах, а не кошка. Дурацкая это была история, и приключилась она в самое дурацкое время. Вообще-то…

– Старик остановился, опустив очки почти на самый кончик носа, и, глядя на своего молодого собеседника, добавил с хитринкой в голосе: – На нашем с тобой фронте только дурацкое время и есть, другого там и не бывает.

Егор Кузьмич остановился перед стеллажом, поправил очки, присмотрелся к книжным рядам и сразу же вынул худую папку из зеленоватого картона, зажатую между толстенных книг.

– Кот, кот, а почему кот – никто толком тогда и не знал. Помню, начальство очень невзлюбило эту животину и стоило нам, молодняку, что-то сказать про кошачью жизнь, все, разнос был гарантирован. – Старик тихонько засмеялся.

– Вы чего смеетесь? Про разнос вспомнили или про кошек?

– Про то и про другое. Мы тогда из лесов возвращались, уставшие, грязные, заросшие, но почти всегда счастливые, ведь живыми довелось выбраться. Жить тогда, Слава, хотелось, аж дыхание спирало. Война-то закончилась. Мир, радуйся, живи! Многие, хоть и молодые, а повоевали уже. А тут на тебе: и мир, и война – все вместе. От города отъехал каких-то километров двадцать – и вон она, смерть, уже из-за куста или из ложбинки за тобой смотрит. Дурацкое, говорю, было время.

Так вот, из этих своих поездок стали мы в управление втихую привозить котят и старались, чтобы котята эти были черненькими. Привезем, покормим, животина куда-нибудь забьётся и спит. Мы по домам. Да какой там по домам! Почти все в общаге жили. А утром только и слыхать: черный кот, черный кот! Где, кто, откуда! Все бросались ловить и выдворять безобидное орущее существо. День начинался весело. Нам бы кто из начальства хотя намекнул, что про кота этого черного сам Цанава запретил не то что упоминать, но и думать даже.

И вот после одной из операций брали мы под Молодечно полицая-одиночку, все прошло спокойно, даже без стрельбы. Колька Смолич на том заброшенном хуторе взял с собой здоровенного кошака, черного как уголь, только кончики передних лапок такие дымчатые, красивые. Домой взял. И надо же было ему по приезде в Минск на крыльце управления почти нос к носу столкнуться с самим наркомом. Кот на руках мурчит. Колька вытянулся, как и положено, руку к козырьку, кот к лаковым сапогам самого и скатился!

– Что это? – спрашивает Цанава.

– Кот, товарищ нарком! – отвечает ему Колька по-старому и пытается кота ногой отогнать.

– Какой еще кот?

А этот дурак возьми да ляпни:

– Черный!

Что тут началось! Думали, и Кольке, и нам – всем, кто стоял рядом, конец пришел. Тогда расправа скорой была. Шутка ли, самому Цанаве не потрафили, а он не просто генерал, а личный ставленник Берии, его земляк! Ладно, давай глядеть, что тут у нас…

– Егор Кузьмич, ну нельзя же так! Дело-то с котом чем закончилось?

– Хорошо закончилось. Цанава орет, а кот давай о его сапог тереться, умный кот попался. Нарком опешил: что это с ним, спрашивает. Колька четко ему и докладывает: так это он чует, кто в доме хозяин! Цанава заржал, и все за ним следом. Так и обошлось. Кольку, правда, через неделю перевели в Гродно, с глаз долой, там он в Налибоках и погиб. Ладно, на вот, смотри, – протянул он парню папку, – а я пока пойду твоего чайку заварю. Балуешь старика, у самого небось денег как тот кот наплакал.

Папка была старой, бледно-зеленоватого цвета, с красными, крепко завязанными тесемками. Чернильные надписи на разлинованном посередине сером квадрате от времени выцвели и почти не читались. Надо было больше света.

– Ты там давай, не стесняйся, садись к боковому столику да лампу зажги! – крикнул из кухни старик.

«Вот так дед!» – с восхищением подумал Вячеслав, устраиваясь за небольшим столиком, придвинутым вплотную к подоконнику. Зажег свет. Когда-то аккуратно выведенные перьевой ручкой буквы обратились в замысловатые, слизанные временем иероглифы. В правом верхнем углу жирным синим карандашом красовались закавыченные буквы «ЧК». Сердце забилось чаще: неужели?! Быть этого не может! Потратить почти год на поиски хоть каких-то достоверных сведений на эту постоянно ускользающую тему, и вот на тебе: «ЧК»! Буковки эти явно обозначали не изначальную аббревиатуру его грозного ведомства, а, скорее всего, расшифровывались неожиданно просто: «Черный кот». Сейчас вот развяжу тесемки и…

Первым в папке лежал пожелтевший листок с выпиской из решения закрытого заседания бюро ЦК КП(б)Б от 13 декабря 1944 года. Всего полстранички теста, состоящего из двух пунктов. В первом констатировалось, что подавляющее большинство населения БССР, в том числе и западных ее областей, с радостью восприняли свое освобождение от фашистской оккупации и активно включились в работу по восстановлению разрушенного войной народного хозяйства. Однако в республике еще осталось значительное число бывших полицаев, членов иных профашистских организаций и их пособников. Партийные, советские органы и работники обязаны оказывать активную помощь органам НКВД в их обнаружении и ликвидации.

Второй пункт дословно гласил: «Отдельные руководящие товарищи, в основном районного и местного уровней, порой допускают случаи паникерства, преувеличивают опасность, которую наносят обществу гитлеровские недобитки, и пытаются представить единичные случаи проявление бандитизма как организованное сопротивление советской власти, опирающееся на разветвленное националистическое подполье. Это недопустимо».

Ниже было что-то написано карандашом, а под записью едва виднелись три колонки цифр и каких-то обозначений.

– Вот тебе, Слава, лупа и чай, – почти над самым ухом негромко произнес Егор Кузьмич.

– Товарищ подполковник, так же и заикой можно сделать, – вздрогнул от неожиданности молодой человек. – Интересный документ, – ставя на стол кружку с чаем, кивнул он в сторону раскрытой папки.

– Майор я, Слава, просто майор. Знаю, ты хочешь возразить. Действительно, был подполковником, но разжалован с вполне революционной формулировкой: «За потерю политической бдительности и бытовую распущенность». Долго с таким клеймом, да еще и переводом из членов партии в кандидаты, я на оперативной работе не задержался и был, с учетом былых заслуг, отправлен командовать ведомственным архивом, так что майором и уволился. Это уже потом, в запасе, какой-то умник додумался и мне еще раз, курам на смех, присвоили подполковника, к дате или к какому-то празднику, уже и не помню. Так что моего нынешнего подполковника можно спокойно приравнять к полковничьим погонам Жириновского… А вот в лес тебя с собой я бы не взял, – резко сменил тему старый чекист.

– Это почему же? Я спортсмен, отличник по военизированному кроссу и ориентированию. Тесты на выживание не хуже других сдал в свое время.

– Глухой ты, ушей на затылке нет. Я из кухни шел – ложка в кружке звякала, руки-то трясутся. Еще вон листок обронил, когда лупу на своем столе брал.

– Вы это серьезно? Я же вот. – Парень обиженно ткнул пальцем в папку.

– Читал, наверное? Да так внимательно, что и слух притупился? – с издевкой спросил старик. – Почти девяностолетний дед подошел к тебе, а ты и не услышал, вон как вздрогнул, когда заговорил. Будь это в лесу или еще при каких обстоятельствах, и все, через три дня уже бы и траурные залпы над твоей могилкой прозвучали. Ты только не обижайся и в зануды меня не определяй. Раз ступил на стезю контрразведчика – обязан всегда и ко всему быть готовым. Ладно! – Старик примирительно похлопал парня по плечу. – Чего ты там насмотрел, как ты говоришь, любопытного?

– Толком еще ничего и не прочитал, – обиженно отозвался молодой человек, – только первый листок пробежал, подумал, что надо бы как-то это увеличить, а вы подкрались и вот принесли. – Он поднял руку с лупой.

– Да хватит дуться, не барышня! И не крался я, чай вон принес. Так что обижать меня не надо. Подкрался, подкрался! Вот подсохнет, в лес как-нибудь съездим, я тебе покажу настоящее подкрадывание. Что там на первом листе? Я уже подзабыл.

– Решение ЦК Белкомпартии о полном отсутствии в республике организованного сопротивления советской власти в связи с мудрым курсом КПСС.

– Вот так, Слава, а ты говоришь, библиотеки. В библиотеках у нас в стране хранили только то, что было разрешено, а остальное или жгли, или в спецхран.

– Но время-то какое сейчас, какие запреты? Все, что было в спецхранах, сегодня в книжных магазинах и в Сети.

– Время-то оно, Слава, конечно, другое, но порядки остались те же, особенно касательно подобных вопросов. Ты это на будущее примечай. Была, да и есть, старая чекистская мудрость: чем меньше народ знает, тем крепче начальство спит. Давай листай дальше.

– Не, тут что-то карандашиком написано, сейчас прочитаю. – Парень пододвинул листок ближе к лампе, поднес лупу. – Какие-то сокращения и цифры. Три столбца. Первый – А. и С.Р; второй – Н.Я. и В; третий – Вр. Об. Вот еще над ними: 44–45. Ничего не понятно. Слева от первого столбца вниз идут буквы: У., А. и В.П., Р, еще какие-то две или три, полностью стертые…

– Старая это бухгалтерия. Первый столбец – активисты и совработники, второй – наши, ястребки и вояки, третий – общее количество врагов. Буквы вниз: убитые, арестованные и взятые в плен, раненые, а дальше там только про врагов – уничтожено бандформирований, разгромлено баз, схронов, лагерей. Ну, если цифры читаются, считай, а я пока свой чаек принесу.

Вячеслав достал из кармана блокнот, ручку и было принялся за нехитрую арифметику, но, услышав звяканье посуды на кухне, весь обратился в слух, делая торопливые пометки.

– И какие здесь у нас успехи?

– Так, – поворачиваясь к старому чекисту, не без гордости произнес юноша. – Вы на кухне закрыли банку с чаем и, скорее всего, поставили ее на место, из сахарницы насыпали ложкой сахар, размешали. Потом… – заглянул он в конспект, – оторвали какую-то бумагу и пошли сюда. Пока шли, ложка звякнула, если не ошибаюсь, пять раз. Всё! – гордый собой, отрапортовал он.

– Молодец! Неплохо, весьма неплохо! Как там с подсчетами?

– Вот с этим туговато. Считать и слушать активно не получается. Но я же белорус, я упертый, я сдюжу, затренируюсь. А посчитать – я сейчас, мигом…

– Давай считай, а заодно и старческую память проверим. – Прикрыв глаза, Егор Кузьмич начал негромко называть цифры: – Арестовано врагов – семнадцать тысяч восемьсот семьдесят, убито – три тысячи тридцать пять, ранено – пять тысяч триста два, разгромлено банд – девятьсот четырнадцать. Убито с нашей стороны из всех категорий – пятьсот двадцать один, ранено – тысяча девятьсот одиннадцать, пропало без вести – сорок семь. Так, кажется?

– Вот это вы даете, Егор Кузьмич! Как это все можно помнить столько лет! Все, считаю! Итого получилось пострадавших, – парень на мгновение запнулся и с изумлением подвел итог, – почти двадцать семь тысяч триста, без четырех человек! И это только, как я понял, за один неполный год! Ничегошеньки!

– Да, грустно. И учти: это только, как сейчас говорят, прямые потери, а сколько расстреляли по приговорам трибуналов и судов как националистов и пособников, сколько приговоренных к «сталинской двадцатке» из лагерей и не вернулись. А сколько еще мирного населения погибло, обычных сельских жителей, не партийных, активистов, просто хлеборобов – их вообще никто не считал. Думаю, за первую послевоенную пятилетку тысяч под сто с гаком будет. – Старик замолчал и потяжелевшей походкой зашаркал к своему креслу.

Глава 2

В казарме, хоть и при открытых настежь окнах, было душно, пахло сапожной смазкой и человеком. За окном неспешно вставало августовское солнце. В старых высоких каштанах, липах и елях, растущих по всему периметру военного городка, у учебных корпусов, у штаба, у парка с автомобильной техникой, беззаботно, о чем-то своем ворковали горлицы. Легкий туман отпрянул с пустого пока плаца за казарму, к стадиону, к полосе препятствий, спортивному городку, за которыми искрилась росой пойменная луговина, упирающаяся в развесистые ивы, росшие на берегу длинного и глубокого озера Руппинер-Зе. До подъема еще почти час.

Дмитрий, которому достались самые противные часы дежурства, отложил в сторону белорусско-немецкий разговорник, встал из-за маленького столика, отвел руки за спину и потянулся. Несколько раз присел, подошел к окну. Ему в этом тихом, вылизанном немецком городке все не нравилось. Да не только городок, сами немцы, сама Германия не вызывали в нем особого восторга. Конечно, нацисты лучше советов, изверги и те и те, но немцы хоть своих как собак не уничтожают. Конечно, не здорово держать такие мысли в голове и не дай боже кто-то посторонний догадается или подслушает их – тогда труба! А он уже был в этой трубе.

Война для лейтенанта Красной армии Дмитрия Ивановича Стальмаха закончилась на второй день после ее начала. В плен он сам не сдавался, но и обороняться до предпоследнего патрона, чтобы последний оставить для себя, как того требовали политработники, не стал. Все сдались, и он со всеми. Там и воевать-то особо некогда было. Ночью разбомбили лагерь – ни полка, ни штаба. Все бегут, все орут, а немцы уже кругом, так что ни разу и не выстрелил. Правда, петлицы с кубарями не срывал, а вот комиссаренок их батальонный шеврон свой партийный спорол, а потом и вовсе солдатскую гимнастерку натянул. Все равно не помогло. Всем же глаза не выколешь и язык не отрежешь. Это только с виду армия едина и могуча, а как врозь – чуть ремень распустил, так все и поползло-полезло. Каким бы ты партийным ни был, а в одиночных окопах, когда на тебя танки прут, атеистов не бывает.

Потом был лагерь. Да не лагерь, а так, загородка для двуногого скота, даже не для скота, скот, тот кормят и пользу какую-то от него имеют. А тут согнали, проволокой кое-как обмотали периметр и забыли. Сколько народу от ран, болезней и голодухи передохло, ни Сталин, ни Гитлер не считали. А посчитал бы Гитлер, накормил, слово хорошее сказал да на фронт отправил, уже, глядишь, и к Уралу бы подходил.

«Что же это, Дима, как дежурство, так тебя на воспоминания тянет, – со вздохом прервал он свои раздумья. – Вон лучше дойч учи. Больше рвения по службе, курсант Стальмах, и новое начальство тебя заметит».

– Эй, дежурный, ты что это утренними красотами Вустрау любуешься, не пора кукарекать? – Негромкий голос Гинько вернул его в реальность. – О, ты только глянь на него, – увидев разговорник, добавил Михаил, – имперский язык зубришь, молодец!

Невысокий, крепко сбитый молодой человек со стриженной, как у всех здешних обитателей, головой был не просто земляком и другом, он был благодетелем и спасителем. Именно Михаил через вождя белорусских нацистов Акунчица вытащил Дмитрия из лагеря военнопленных. Поручился за него и пристроил сюда, в учебный лагерь Министерства Восточных территорий Розенберга. Тогда, полгода назад, доходяга-лейтенант, впервые за долгие месяцы по-настоящему вымывшись в бане, надев новое белье и непривычную форму, шагая в столовую, дал себе слово, что всегда, чтобы ни случилось, будет рядом с этим волевым и фанатичным в своих убеждениях человеком.

– Да нет, командир, рановато еще, пусть народ малость покемарит, – глянув на старенькие дежурные часы, ответил Дмитрий. – А здесь действительно красиво, наши Браславские озера напоминает, только как-то пусто…

– Не пусто, а ухоженно все, доглежено. Это тебе не Витебские буреломы, – зевая, ответил друг. – Ну что, завтра последний день зубриловки, и все – фрайлагерь. Фрай, братка, – это свобода, это цивильный костюм, полная солдатская пайка и вольный выход за территорию. Ты хоть представляешь, что там, за забором? Там, Дима, Берлин – столица Тысячелетнего рейха, там наше с тобой будущее и девчонки…

– Ага, за сожительство с…

– Спокойно, спадар Димитер, мы тут и белорусочек знойдзем. И давай, это, выкидывай уже из своей макатырки лагерные мысли о нашей расовой неполноценности. Белорус тоже ариец, младший брат германца, и, попомнишь меня, скоро нашим парням разрешат служить даже в войсках СС. Шеф шепнул, что бумаги по этому вопросу уже ходят по высоким кабинетам. Ладно, смотри подъем не прозевай, я в сортир, пока там джигиты все не пообосцали.

Их спецлагерь, как и все, связанное с восточными территориями рейха, был интернациональным. Азы администрирования и пропаганды здесь зубрили не только белорусы, украинцы, русские, но и грузины, армяне, калмыки, горцы, татары, которые особенно гордились своим народным поэтом Мусой Джалилем, который не то угодил в плен, не то сам перешел на сторону немцев по идейным соображениям. Потом, правда, его вернули в Моабит, где и казнили. Одно время в общелагерной газете публиковались его стихи на татарском и в переводах на русский. Еще была в большом почете художественная самодеятельность. Тут целые баталии разворачивались, но обскакать грузин никто так и не смог, тех даже в Берлин возили, перед руководством рейха петь. Мужики потом хвастались, что сам Гитлер их похвалил. Брехали, конечно! Где пленные грузины – и где Гитлер.

Утро – оно и есть утро, шумное, суетливое, спешащее. Отзвякал посудой завтрак. Занятия шли вяло. Группа и преподаватели, зная о скором расставании, больше говорили о будущей работе, чем «О критике советской государственной системы», как того требовала учебная программа.

– А что ее критиковать, эту сраную систему, когда большевики с жидами все из моей хаты выглебли, меня – в армию, батьков и младших – в Сибирь! – завелся Василь Треба из-под Несвижа. – Жидовских пряников наелись досыта! Я, спадар наставник, ни в какие бурмистрии служить не пойду, мне вон зброю дайте и домой отправьте. Вот уж я полютую, за все, суки, ответят!

– Благородная ненависть закаляет души, друзья. И в этом сокрыта одна из составляющих нашей будущей победы, – сухим громким голосом подбодрил Василя Иннокентий Карпович, худощавый, высушенный годами и горем полковник царской армии, читавший в школе блок лекций по антисоветизму и антикоммунизму. Большевики за долгие годы Гражданской войны истребили весь его некогда многочисленный род, а дочурок-двойняшек прямо на глазах у отца изнасиловали и затоптали конями. – Только вот, досточтимый Василий Францевич, – со вздохом продолжил преподаватель, – иногда и ненависти, и винтовки бывает мало. Иногда слово, сказанное тобой, может нанести врагу куда больший урон, чем выпущенная пуля. Для того чтобы стрелять и праведно рвать зубами большевистскую нечисть, хватило бы и двух месяцев переподготовки. Все вы в прошлом служили в армии, хоть и в советской. Стрелять и подчиняться командирам умеете, а многие и сами офицеры, так что воевать сможете. Однако фюрер германского народа и ваша добрая воля направили вас сюда, в Вустрау. Пройдет время, и название этого уютного местечка будет для вас как пароль, как визитная карточка, чтобы узнать своего собрата и единомышленника, однокашника. Было в старые добрые времена такое название побратимства – однокашники, люди, евшие из одного котла одну и ту же кашу. Кашу, не знающую ни сословий, ни религий, ни имущественного ценза. Вот и вы, породненные в некоторой степени и лагерем, и чужбиной, и не всегда сладкой кашей, готовы к возвращению домой. Вы готовы не только к мести, главное – вы должны думать о будущем своей земли, а будущее и у России, и у Беларуси, и у Украины может быть только после победы над большевиками.

Завтра вы перейдете во фрайлагерь, но мы с вами не расстаемся и периодически будем встречаться, учеба продолжится. Мне бы очень хотелось, господа, чтобы каждый из вас остался верен сложившемуся здесь братству и своей отвагой доказал верность новой Европе, в которой ваша родная Беларусь займет достойное место.

– Жыве Беларусь! – вскакивая и вытягивая вперед правую руку, дружно гаркнули двадцать молодых глоток.

Во время перерыва к курилке подошел ефрейтор Думкель и вызвал Дмитрия к начальнику лагеря Луку.

– Господин начальник лагеря, военнопленный Стальмах по вашему приказанию прибыл!

– Хайль Гитлер! – сидя поприветствовал его начальник.

– Зиг хайль, герр комендант.

– Вы больше не военнопленный, вы выпускник специальной школы Германии. Я вас поздравляю, господин Стальмах, проверку вы прошли успешно, – заглядывая в лежавшие перед ним бумаги, произнес совсем не военного вида человек в старомодном пенсне на длинном черном шнурке. – Вы выбрали очень правильную и нужную специализацию – пропаганда и работа с молодежью. Молодежь – это всегда будущее. Вами довольны все преподаватели, общий балл вашего умственного уровня и способностей – четыре с половиной. Это очень хорошо. Сейчас пройдете с Думкелем оставшиеся формальности. Успешной вам работы на будущее великой Германии.

– Спасибо герр комендант, я оправдаю ваше доверие! – Четко развернувшись, Дмитрий вышел из кабинета.

Зануда Думкель никуда не спешил. Дождавшись, когда через кабинет шефа прошли еще человек семь, он всех построил и повел в самый дальний корпус лагеря, огороженный высоким забором и охраняемый двумя скучающими эсэсовцами. Войдя во внутренний дворик, хлопцы притихли, насторожились и как бы отстранились друг от друга. Каждый из них уже побывал в этом деревянном бараке с зарешеченными окнами и яркими настольными лампами. Каждый помнил, что и о ком здесь говорил, какие ему задавали вопросы и что он писал в опросных листах, предложенных вежливыми военными с цепкими, недоверчивыми глазами.

Ефрейтор построил ребят перед входом в корпус, доложил о прибытии и бочком выскользнул за ворота. Через некоторое время на крыльцо вышел высокий офицер, затянутый в черную форму охранных СС.

– Микутович! – назвал он фамилию одного из курсантов.

– Я! – делая шаг вперед, отозвался высокий нелюдимый парень из Мстиславля.

– Ты следуешь со мной, остальные, по одному и без шума, – в четвертый кабинет.

Вызванный из строя как-то сник, и без того узкие плечи опустились, руки вытянулись, на лице застыла туповатая гримаса, сейчас он походил на огородное пугало, жалкое и всеми брошенное. Никто с мстиславцем не попрощался, будто его и не было. Будущие глашатаи великих национал-социалистических идей выстроились и по одному, не глядя друг на друга, не говоря ни слова, проследовали за своей судьбой.

В четвертом кабинете их сфотографировали, взяли отпечатки пальцев с обеих рук, выверили все данные в карточке персонального учета и дали расписаться в стандартном типографском обязательстве о добровольном сотрудничестве с германской администрацией и честном исполнении своих служебных обязанностей. Потом, с неким подобием торжественности, толстый эсэсовский сержант вручил каждому картонные серые корочки документа, подтверждающего их принадлежность к гражданской администрации оккупированных территорий рейха, и паспорт общегерманского образца, в котором на первой странице готикой было вытеснено: «Без права гражданства».

За спиной ефрейтора на стене висел огромный портрет Гитлера в расстегнутом кожаном пальто и фуражке. Дмитрию вдруг показалось, что фюрер впился в него своим застывшим, всевидящим взглядом, как бы спрашивая: «А ты, Стальмах, не предашь меня и мой рейх, как когда-то предал Сталина и его Советы?»

– Я буду верен тебе, мой фюрер! – вытянувшись, довольно громко произнес он и покраснел, украдкой озираясь, не услышал ли кто из товарищей его непроизвольного рапорта. Кажись, нет.

Зато ефрейтор удивленно поднял голову и самодовольно оскалился:

– Это не я, это он – фюрер! – И указал на портрет. – В дальнейшем советую не путать. Давай, кто там следующий.

Дмитрий смущенным выходил из кабинета.