Чёрный кот
– Ничего, Дмитрий Иванович, – у самой двери одобрительно похлопал его по плечу человек в сером костюме, которого Дмитрий даже не заметил, входя. – Непроизвольный выброс эмоций только подтверждает вашу искренность в верности рейху. Давайте мы с вами немножко побеседуем. Я капитан вермахта Маркус. Пойдемте ко мне в кабинет.
Кабинет был небольшим, но на удивление уютным для казенных помещений.
– Садитесь, Дмитрий, можете курить, я заодно с вами подышу такими вожделенными и уже почти забытыми ароматами.
– Спасибо, господин капитан, я не курю и никогда не курил, – не очень настойчиво ответил Сальмах.
Тысячи мыслей плясали в его голове бешеный танец неведения: «Кто этот капитан? Какой у него ко мне разговор? Может, что-то не так с проверкой? Но тогда бы Аук не тратил на меня свои похвалы. Спокойно, Дима, садись, не психуй и слушай вопросы, внимательно слушай, и не только ушами, все своей шкурой…»
– Надеюсь, от кофе вновь обретенный Германией чиновник не откажется? Тем более что я сварил его сам минут двадцать назад. Сейчас мы разогреем этот чудный дар далекой Бразилии. – Под красивым серебряным кофейником синеватым огнем замигала спиртовка. – А вы, Дмитрий, знаете, где находится Бразилия?
– В Южной Америке, господин капитан!
– Хватит вам солдафонничать, вы такой же, как и я, офицер. Вот видите, артиллерист, а географию знаете. У нас многие пехотные офицеры не знали даже, где находится Польша, пока туда не пришли. А вы интеллектуал, и слог у вас неплохой, я вот все ваши листовки и заметки для белорусских газет подсобрал, – указал он рукой на папку, лежавшую на столе. – Наверное, стихами баловались в институте, угадал?
– Да какие там стихи…
– Не скажите, стихи, как говорил великий Гёте, они словно горный поток, и удержать их в себе невозможно. Я вот, представьте, до сих пор грешу. Думаю, у нас будет время, мы и стихи почитаем, и еще что-нибудь интересное. Как вы думаете, кто я и зачем вас позвал? – резко сменил тему капитан.
– Вы… вы… – вскакивая со стула, завыкал Дмитрий, – вы капитан вермахта.
– Правильно, только не совсем обычный капитан. Я здесь представляю военную разведку абвер. Слышали про такую?
– Так точно!
– Дмитрий, садитесь и давайте говорить без всего этого, – раздраженно произнес офицер, вычертив руками в воздухе какую-то замысловатую фигуру. – Итак, где и от кого вы слышали про абвер?
– В лагере «Стары ксенз», в Польше, месяцев восемь назад. Ребята между собой говорили, что должны скоро приехать вербовщики из вашей организации. Один из них, мой тезка, Дмитрий Романюк, вроде как даже в вашей школе учился, но провинился, и его обратно за колючку брос… извините, отправили.
– Похвально, что вы откровенны, и радует, что наивны. У нас, курсант Стальмах, из разведшколы люди уходят или в тыл к Советам, или прямо на Луну. Могут, правда, со спецзаданием в концлагерь угодить, для внутренней разработки, – монотонно, как о чем-то давно известном повествовал капитан, колдуя со своим кофейником. – А вот и наш кофе поспел. Держите чашку, сахар кладите сами. Ну как напиток?
– Знаете, я же из восточных районов, из-под Витебска, – смущенно принимая маленькую чашечку из тонюсенького, как яичная скорлупа, фарфора, честно признался Дмитрий. – Я особенно в таких напитках не разбираюсь. Если честно, я вообще кофе первый раз в жизни пью. Чай там, компоты, кисели, какао – все это пил, а настоящий кофе не доводилось. Спасибо.
– Тогда с почином вас, и, знаете, давайте не будем тянуть, как у вас говорят, кота за хвост. Мы предлагаем вам сотрудничество и покровительство. Не спешите возражать, – видя, как напрягся собеседник, сделал предупреждающий жест капитан. – Мы не просто к вам присматривались и оценивали, вас нам рекомендовали весьма достойные и уважаемые люди. Хотите, я их назову?..
Глава 3
«Госслужащий любого достатка, от мельчайшего клерка до самого верха страны, хотя бы раз в квартал не ездящий в метро или на ином общественном транспорте, опасен для общества и должен быть немедленно изъят из служащей народу корпорации». Это пока неизвестное широкой публике правило, распространяющееся на всех, включая богатеев мира сего, было выведено Вячеславом Стаховичем Скаргой, новоиспеченным оперуполномоченным одного из отделов управления госбезопасности столичной области. Руководствуясь своим заветом, Скарга при наличии собственного автотранспорта ездил на службу и со службы исключительно в столичном метро, как и все нормальные граждане небогатой и не избалованной особой роскошью республики.
Метрополитен, как и подобает подземелью, всегда жил и живет своей суетливой и неожиданной жизнью. Москва в 1930-е годы, вырыв вслед за Западом для своих граждан норы передвижения, принялась распространять эту моду на столицы союзных республик и редкие города-миллионники. Не минула сия приблуда и Минска. Столичный метрополитен достался суверенной Беларуси, равно как и прочие чудеса имперского величия, от советской и вдрызг социалистической БССР – неотъемлемой части убитого ельцинскими амбициями Советского Союза.
Город с метро – это уже настоящий город, не чета областным провинциям и выедающим легкие поселениям гигантов химии или металлургии. Метро даже на постсоветской убогости и доныне считается не только средством передвижения, но и символом статусности, позволяющим жителям лелеять в себе особую местечковую гордость. Человека страны Советов всегда заставляли чем-нибудь гордиться: то полетом собачки в космос, то рекордным надоем молока, то таким ударным выполнением дневного плана, что твоя повседневная норма начинала казаться низом трудового рвения. То победой спортсмена, не только давно уже не живущего в твоем городе, но и редко бывающего на Родине. Если же на данный момент гордиться было нечем, предписывалось гордиться и восхвалять окрестные красоты. Если кто из приезжих заводил глупую песню о наших никудышных товарах, про колбаску с пониженным содержанием мяса или еще про что подобное, ему принимались рассказывать о местных лесах, озерах, весях. Могли и на развалины замков отвезти. Гордость наравне с патриотизмом была в наших краях делом обязательным и не требующим сомнений. Какой же без гордости народ, страна какая? Нельзя без этого чувства быть. Как-то неприметно сгинула гордость советского человека, без страданий, потрясений, без партизанских отрядов, без баррикад, в одночасье, как ее и не было вовсе. Но ей на смену тут же явилась национальная гордость, гордость независимости.
Гордился своим городом, его метро и молодой чекист. Вячеслав редко ездил на службу в обязательном костюме при галстуке, в эту казенную броню он облачался уже в кабинете, а так – кроссовки, джинсы, неброская куртка, модная нынче сумка под планшет и вязаная шапочка составляли его дорожный гардероб. Старшие товарищи по отделу подшучивали над причудами молодого лейтенанта и сразу же наградили его прозвищем Конспиратор, которое Скарге нравилось.
Впечатления от услышанного и подсмотренного в подземке и троллейбусе – а ездить ему приходилось аж в Малиновку – Вячеслав почти каждый вечер анализировал и записывал в дневник.
«Дневник для чекиста – последнее дело, – не уставал повторять один из преподавателей в академии, – личные переживания и мысли, доверенные бумаге в юности, могут навредить спокойной и сытой зрелости и тем более старости. Так что специализируйтесь на прочтении чужих откровений и никогда не пишите своих». Вячеслав принял этот совет к сведению, но поступил по-своему.
Дневники он писал давно, с восьмого класса, и надежно прятал в еще прапрапрадедовом тайнике, искусно оборудованном в их старом доме в Несвиже. Дому этому, если верить покойнику-деду, было лет четыреста с гаком, про размер гака дед ничего не говорил, а вот тайник перед самой смертью открыл и взял с него слово чести, что Вячеслав откроет эту тайну только своему внуку, когда тому исполнится семнадцать лет.
– Дед, а если внука не будет?
– Как это не будет? – наморщив седые брови, строго спросил тот.
– Если будут только внучки?
– Тогда живи, дожидайся правнуков, но свиристелкам и чужакам нашу тайну не выдавай. – Подумав, дед продолжил: – Сыну не вздумай говорить, сын отцу – не друг, он больше соперник. Это пока тебе понять трудно, позже, позже сообразишь. В самом крайнем случае среднему внуку своего брата покажешь, какой тебе будет роднее и ближе. Больше всего доверяй своим чувствам и интуиции, не перечь им и не сопротивляйся.
Тайник этот, по словам деда Бронислава, никто из чужаков не находил, хотя дом переворачивали вверх дном и шведы, и французы, и русские, и польская «двуйка», и немецкая СД, и раз шесть родные советские органы.
Кроме заветных тетрадей, в просторной каменной нише хранились бумаги рода, полный родовод, жалованные грамоты великих князей и королей. Три старинных перстня, какие-то женские украшения, историю которых даже дед уже не знал, два старинных кинжала и пистолеты, один допотопный, инкрустированный золотом и перламутром, второй – немецкий армейский вальтер с двумя запасными обоймами. Были еще и золотые часы, подаренные одному из их родственников Тадеушем Костюшко. Особую гордость в этом кладе являли собой пять толстенных, переплетенных в кожу тетрадей дневниковых записей его предков. Записи велись, насколько он мог разобрать, по-латыни, по-польски, по-французски, по-немецки и, кажется, по-итальянски. Дмитрий помнил, как пытался с наскока, обложившись словарями, постичь смысл непонятных слов, где почти каждая буквица была украшена замысловатыми завитками. Где тут буква, а где ее украшения – поди разбери! Кавалерийской атаки не получилось. Засел за языки. Но и относительное знание языков, того же немецкого или польского, в постижении смысла написанного мало что давало. За века многое изменилось не только в материальном мире, но и в его словесной оболочке, так что экскурсию в дебри своего древнего рода пришлось отложить, да и служба отнимала почти все время.
В несвижском доме жила бабушка со своей младшей дочкой и ее семейством. Славе по старой традиции принадлежала дедова комната, небольшая и по сравнению с остальным домом подслеповатая, зато зимой самая теплая и уютная. В ней, за широким старинным столом, который, даже разобрав, невозможно было вынести вон, делали уроки и играли Вячеславовы двоюродные братья и сестра. Ночевать и постоянно жить в комнате мог только тот внук, которого назвал в своей духовной дед. Даже отважная бабушка, повидавшая на своем веку многое, чуть начинало смеркаться, спешила из дедова кабинета, а уж ночью туда зайти ее нельзя было заставить никакими просьбами или угрозами.
Во время войны в этой комнате разместился на постой немецкий офицер. Сам ее выбрал, долго хвалил стол, восхищался спокойствием и красивым видом из окна, выходившего на озеро и Радзивиловский замок, в котором тогда размещался дом отдыха и госпиталь летчиков люфтваффе. Недельки через две постоя пошел себе вежливый Отто на службу и повесился в своем кабинете, оставив предсмертную записку: «Прости меня, Эльза, я ухожу к Барбаре!» Эльзой звали его жену, а кто такая Барбара, никто не знал и не понимал, почему к ней надо было уйти таким странным способом. Эти подробности рассказал денщик, забирая хозяйские вещи.
Новый постоялец, эсэсовский лейтенант, тоже долго не пожил, насмерть разбился на мотоцикле. Записки он не оставил, но, как трепали досужие языки, в госпитале, отходя на тот свет, тоже звал какую-то Барбару.
Вячеславу в дедовой комнате спалось спокойно и легко, он даже снов там толком не видел. Тайной рода он дорожил и по пустякам в тайник не лазил. Самой собой получилось, что тайну подземелья он узнал раньше, чем принял решение поступать в высшую школу КГБ, а дед, будь он жив к тому времени, вряд ли бы одобрил выбор внука, хотя его сын, то есть отец Вячеслава, служил когда-то в некоем странном военном ведомстве. С отцом было связано много тайн. То он был журналистом-международником, то дипломатом, то как узкий специалист по сельскохозяйственной технике, вызубрив на скорую руку фарси, уехал в Афганистан. Там, в глухой провинции, на границе с Пакистаном, года за полтора до ввода советских войск он и погиб: несчастный случай – так было сказано в официальном уведомлении. Хоронили отца в запаянном цинковом гробу. На похоронах было несколько незнакомых семье людей, держались они в стороне, после кладбища, пошептавшись с мамой, молча разошлись. Остался только один, который когда-то учился с отцом в одном военном училище. После поминок он о чем-то долго разговаривал с дедом и мамой. Владислав это хорошо уже помнил. Дед все обещал что-то рассказать про отца, да не успел, умер неожиданно, как-то утром, прямо на кухне, за столом.
Суета в метро нравилась молодому и амбициозному чекисту, даже когда было не протолкнуться, он отмечал для себя весьма поучительные и яркие особенности в поведении людей, а сколько он услышал отзывов о нынешней действительности и действующей власти! Самые смелые и резанувшие слух попадали в его тетрадку. Через год-два, перечитывая их, молодой человек невольно поражался однотипности и непрозорливости народной молвы. «Толпе не дано пророчить, – любил повторять дед, – никогда не иди на поводу толпы и никогда не возражай ей, но всегда поступай по-своему».
Перейдя на четвертый курс Академии безопасности, Вячеслав объявил маме, что будет жить отдельно, чтобы она правильно его поняла и не обижалась. Сегодня он возвращался на свою съемную квартиру поздно. После работы забежал к Егору Кузьмичу и засиделся. Да у этого человека не то что засидеться, у него Вячеслав мог бы и поселиться, снимая всего лишь узкую скрипучую оттоманку, предложи ему это хозяин.
– Гражданочка, давайте только без оказания сопротивления представителям власти! Гражданка…
Два постовых милиционера пытались задержать уворачивавшуюся от них девушку. Третий, по всей видимости старший наряда, пытался связаться с кем-то по рации. Вячеслав на автомате подошел к нему, показал служебное удостоверение и поинтересовался, что происходит.
– Вот, товарищ лейтенант, не подчиняется гражданка, а потому задерживается до выяснения личности.
– Старшина, не труби, как слон, моя фамилия – Скарга, и давай без званий и козыряний, – вполголоса попросил лейтенант. – За что девицу задерживаете? – Вячеслав внимательно посмотрел на молчаливо упиравшуюся девушку, с которой все же справились блюстители порядка, которые как раз вели ее к старшему.
Симпатичная, светловолосая, с бело-красно-белым шарфом вокруг шеи, в беретке с бело-красно-белой лентой и с бело-красно-белым значком на коротком пальтишке в красно-белую клетку.
– Да, старшина, с красно-белым явный перебор, – улыбнувшись, с пониманием произнес Скарга.
– Ну дык и я об чем! Прям некий бэнээфовский ходячий плакат.
Вячеслав уже было собрался пойти дальше, но, глянув еще раз на девчонку, прикинул, что с ней можно было бы поработать как с будущим доверенным лицом из протестных молодежных тусовок.
– А знаешь что, старшина, отдай-ка ты мне эту ходячую беду, тут мыслишка одна мелькнула.
– Что, лейтенант, – шепотом, с понимающей ухмылкой произнес милиционер, – давай бери, только смотри и за нас ее дерани.
– Хорошо, как тебя зовут?
– Эдик…
– Эдуард, давай вот что, – Скарга что-то торопливо зашептал ему на ухо.
– Ага, все понял, сделаю…
Вячеслав, отвернувшись в сторону, чтобы не встретиться глазами с задержанной, пошел к выходу. Выйдя из метро, он притаился за боковой стенкой и стал ждать. В скором времени из подземки вышли старшина Эдик и присмиревшая задержанная. Чекист умело оттолкнул конвоира, перехватил руку девушки и с негромким криком «Бежим!» нырнул с ней в весенний сумрак надвигающейся ночи. Сзади сипло заливался милицейский свисток. Пробежав пару дворов, беглецы перешли на быстрый шаг и, убедившись, что погони нет, остановились и расхохотались.
– Ну ты даешь, я испугаться не успела, как ты меня вырвал у этого монстра и уволок во тьму, – сквозь смех произнесла девушка. – Меня зовут Стефания, друзья зовут Стеха, а ты зови как тебе нравится, ты же мой спаситель.
– Я Вячеслав, для друзей Слава или Словец, тоже выбирай как удобнее, – протягивая руку, ответил парень. – Ты где живешь?
– Вообще-то я из Городни. В Минске учусь в инязе, живу на съемной на другом конце города, здесь у подруги была, на тусовке. Как домой добираться, ума не приложу, в метро, наверное, сейчас нельзя?
– Это уж точно! Ни тебе, ни мне туда сегодня лучше не соваться. Менты, скорее всего, до закрытия там будут торчать. Давай лучше я тебя до тусовочной подруги провожу. Это далеко?
– Да нет, если пешком и напрямую – минут тридцать, на автобусе – десять, но его в это время не дождешься. Вот свалилась на твою голову! Тебе небось домой надо, жена, поди, заждалась.
«Слава, смотри, не клюнь на предложение этой девы заночевать у тебя. Хотя мысль неплохая, но инициатива в таких делах может быть только твоя», – подумал парень, а вслух ответил:
– Молод я еще для жены. Дед мой был убежден, что кавалер задумываться о семье имеет право после тридцати пяти, а жену заводить – после сорока.
– Видать, дед твой был не промах по части девчонок! Бедная бабка!
– Не, с бабкой у них все было нормально, она была его младше на двадцать пять лет, а вот до бабушки, – Вячеслав слегка присвистнул, – говорят, много чего было. Давай показывай дорогу. А чего это ты так вызывающе вырядилась? – сменил он тему.
– Да вот, хотела доказать одному чудику свою смелость…
– И удалось?
– Ну его, змагар приезжий. Здесь направо и прямо через пустырь. Ты не струсишь?
– Ты же не трусишь!
– Так это ж с тобой, одна бы ни за что туда не поперлась, даже по пьянке.
– Я тебе как раз про это «с тобой» и спрашиваю. Не боязно с незнакомым мужиком ночью по строительным пустырям шляться?
– Слушай, ну тебя! – Девушка остановилась и, как показалось Вячеславу, съежилась. – Пойду-ка я лучше в метро или на остановке автобуса подожду. А я-то думаю, что это ты мне про деда заливать стал? Может, ты наследственный маньяк?
– Не, и меня, и род мой Господь такой ущербностью миновал. Пошутил я, ну так идем?
Стеша, помимо воли стараясь быть ближе к этому молодому мужчине, зашагала рядом.
Глава 4
Кто-то стучал в ворота. Сначала стук был негромкий, как бы просящий доверия, может даже рассчитанный на то, что его ждут в спящей хате. Потом усилился, еще и еще. И уже не один человек и не рукой зло лупил в почерневшие дубовые доски воротных створок.
Первый слабый стук услышала Эва и, сжавшись под одеялом, обратясь в слух, старалась отогнать от себя заставившие заколотиться сердце страхи. Во что могли обратиться эти чужие звуки для затерянного в глухомани хутора, она, как и все окрестные поселяне, знала с раннего детства.
Казимир проснулся скорее от испуга жены, чем от стука, и, чертыхаясь, неторопливо подошел к столу, чиркнул спичкой, поднял стекло и зажег большой немецкий фонарь.
– Каго там яще халера приперла? – заговорил он по-белорусски низким, севшим спросонья голосом. – Добро хоть детей дома няма. Ты давай, Эвака, одевайся ды поглёньдь, что там на стол можно пакласци. Кали уже все гэта скончится? – Хозяин так же не спеша надел штаны, сапоги, накинул на плечи стеганую ватную душегрейку. В темных сенях, за большими жерновами, сунул руку в тайник, убедился, что оружие и гранаты на месте, вышел во двор.
Стучавшие, видимо заметив в окне свет фонаря, угомонились.
– Кому там не спится по ночам?
– Добрым людям, хозяин! – ответили по-польски.
– Добрые, они по ночам в чужие ворота не ломятся, панове, – переходя на польский, возразил Казимир, заглянул в приоткрытую дверь сенного сарая. На пороге стоял его немой работник с пулеметом. Хозяин неуловимым движением указал головой вверх, дескать, давай на чердак – так было заранее условлено.
За воротами стояли трое с оружием. Одного из непрошенных гостей он знал, звали его, кажись, Янком. Был он средним сыном местного осадника гмины, то есть польской общины, пана Высчинского, неплохого человека и крепкого хозяина. Как пришли до войны Советы, так его еще в октябре тридцать девятого забрали в барановичскую тюрьму, там и погубили. Оставшуюся семью вскорости загнали в товарные вагоны и вывезли куда-то в Сибирь. Яныка в то время дома не было, он вроде учился где-то в Вильне, тем и сберегся. Казимир и еще трое мужиков с соседних хуторов подобрали на разгромленном подворье едва живую мать Высчинского. Видать, кто-то из освободителей толкнул старую, та стукнулась головой об угол, так с разбитой головой и лежала, может, решили, что кончилась старушка. Но Бог не дал, выходили миром. Примерно через полгода объявился этот самый Ян с каким-то родственником и забрал бабку к себе.
У Казимира немного отлегло от сердца: «Может, все обойдется. Хотя по нынешним временам добро в человеческой душе надолго не задерживается. На тебя, Господи, уповаем!»
– Ну заходите, коль пожаловали, – пропуская во двор пришлых, произнес хозяин. Затворил ворота. – Тут погуторим или в хату зайдете?
– В дом нам без надобности, жену и детей пугать ни к чему. Тебя, хоть ты и схизматик, рекомендуют наши люди, – ответил, видать, старший, человек среднего возраста, заросший сивой щетиной; почти все его лицо скрывала тень от широкого козырька конфедератки. – Одним словом, пан Казимир, будет у польской Армии Краевой до тебя одно поручение. Или просьба. Можешь отказаться, вот только донести о нас не можешь. Ты меня понимаешь?
– Не, пан, офицер, пока не понимаю. Что надо сделать?
– Сделать ничего не надо, надо не выдать той тайны, которую тебе доверят…
– А, ну так бы и говорили, я, правда, не знаю никакой тайны, но как пан скажет – буду мовчать. Мы тута, – мужик повел рукой, – все одно больше мовчим, да и гутарить тут особо не с кем.
– Время, хозяин, тяжкое, Советы одолевают, много, очень много людей погибло, – простуженным голосом говорил командир, – надо спасать оставшихся, надо уходить на запад. – Поляк замолчал, как будто что-то обдумывая.
«Видать и впрямь поприжали вас, – стараясь не ухмыльнуться, подумал Казимир, – при польском часе, да и при немце, когда вас тут во всех лесах и хуторах как прусаков сидело, стал бы ты со мной откровенничать…»
– Мы решили оставить у тебя один груз, чтобы ты его спрятал и отдал только нашему человеку. Ты согласен?
– Если то нечто малое, то чего же не спрятать.
– То не оружие, а три малых ящика железных. Там не пенёнзы, не злато, там наши восковые бумаги. Мы их отомкнем, и ты сам все увидишь.
– Пан, мне чужого не надо, мне хватит и того, что вы мне дадите, за охрану бумаг. Несите свои ящики сюда, к сенному сараю. Как уйдете, я их надежно схороню. Вот только одно в толк не возьму: за какие такие заслуги мне от вас такое доверие? Вон ваших поляков сколько кругом.
– У наших будут искать, пан Казимир, – ответил за отошедшего к воротам командира Ян, – про эти бумаги многие знают. И среди своих бывают иуды. Что-то нам последнее время стало часто не везти: куда ни сунемся, а нас там уже ждут. Вы за себя не бойтесь, про наше дело знаем только мы трое.
– О, пан Янек, пан Янек! Все кругом пылом пошло, люд злым стал, ни добра, ни Бога не помнит. Хуже зверёв стали. Вайна ружья дала, а сердце у чалавека забрала, а галовнае – што там, на переде, никому не ведомо. Сдвинулся мир, усе бягуть, один от одного. Ну, от вы куды побяжытё? За кардон? Так у вашай Варшаве давно усё тыяжа раденцы, и у Чехии, и у самой Няметчыне. Бедны вы люд, ну бяжыте, хай ужо хоть вам Божа прыяе. А за паперы не бярыте ничога такога до головы, доглёнжу.
– Очень на вас надеемся. Это я предложил пану хорунжему спрятать архив у вас. Слово дал за вашу надежность, головой поручился. Второй раз Бог нас сводит.
Офицер придержал створку ворот, третий аковец выскользнул вон и скоро вернулся во двор с тяжелым ящиком. Поставил его у стены сарая, принес второй, чуть побольше, и еще один.
– Вот, хозяин, и весь груз. Как видишь, места много не займет. Когда придем за ним, не знаю, но придем обязательно. Он, скорее всего, и придет, – указал командир на Яна. – А как он не сможет, придет человек и скажет: «Привет вам от папа Яна з Гальшан, того, что оставил у вас своего коня», ему и отдашь ящики. Скрынки эти хорошо закрыты и не боятся влаги, но в воде их, конечно, держать не след… Что еще сказать – не знаю. Вот, возьмите деньги. Здесь достаточно, все в родецких купюрах, от греха подальше. Для вашей окрестной нищеты деньги большие, так что тратить их следует с оглядкой, по малу и лучше не здесь, а в городе, так незаметнее. Никто не спросит, откуда они у тебя, а главное – соседи завидовать не станут. А еще, чтобы ты пароль не забыл. – Офицер махнул рукой тому, кто носил ящики. Выйдя со двора, тот завел внутрь породистого жеребца.
– Не, не, не, – испуганно взмолился Казимир, – нельзя, нельзя мне такого коняку. Это ж верная погибель! И мяне заарыштують, и дзятей побьют. Не, забярыте вы яго с глаз моих! Ой и добрый, добрый коник, тольки ён пахать ня зможа и у оглобли не стане. Не, дзякуй, забярыте. Я за деньги ваши куплю кобылку, вроде как с кумом вскладчину, так оно спокойней.