Чёрный кот

Глава 5

– Вот ты мне, Лаврентий, ответь, ты к верхам ближе: может, наука какая имеется, объясняющая, как и откуда появляются вожди?

– Вожди не появляются, – с недоумением глянув на собеседника, с легким кавказским акцентом произнес средних лет мужчина в полувоенном френче, плотно сидевшем на крепкой, но уже оплывающей фигуре. – Вождей у одного народа и одной страны много быть не может. Вождь, он один и множественного числа не терпит. И такой вождь у нас есть! А вот начальников, начальников как раз вождь назначает. И потом, – как бы слегка отстранившись, исподлобья глянул он на собеседника, – ты, Пантелеймон, не прикидывайся простачком: «К верхам ближе». Уж кто из нас ближе, так это ты. И я бы попросил тебя без этих, без провокационных вопросов про вождей. А то ведь не посмотрю, что друг, перо запросто могу в чернильницу мокнуть. – Говоривший пододвинул к себе тарелку с солеными огурцами.

Кавказец с полными, как у всех грузин, губами, хитро прищурившись, продолжал внимательно смотреть на собутыльника.

– Да, с тобой по душам, Лаврентий Фомич, не поговоришь, – равнодушно, без напряжения и эмоций, размешивая салат, отозвался главный партиец Белоруссии. – Все ты норовишь передернуть, переиначить. Все стремишься умысел какой, крамолу в обычных словах отыскать да под монастырь подвести. Я с тобой не о конкретном вожде и конкретной стране говорю. У нас с этим все давно определено, народом и партией, кстати. В другом мой вопрос: вот как получается, что именно этого, а не какого другого человека возвеличивает воля народа…

– Э, родной, какая воля, какого народа? Это сам, понимаешь, сам вождь себя делает великим и ведет за собой народ. Погоди-погоди! – заметив удивленно поднятые брови собеседника, замахал руками Цанава. – Читал я и устав, и программу нашей сталинской партии, все о коллективизме и прочих красивых словах помню и членские взносы плачу. Тут, если я правильно уловил твою мысль, разговор о другом: какая сила простого, земного человека делает великим? Так, биджо?

– Во, видишь, при определенной критике и ты по-товарищески заговорил. Именно о том я и толкую. Что-то в таком возвышении есть особенное, вот только что? Не был бы большевиком и атеистом, подумал бы, что Бог, но откуда ему взяться, когда его нет? Я вот смотрю на Самого, меня оторопь берет! Это ж какая в нем сила сидит, чтобы всем этим ворочать! – Он несколько театрально повел руками. – Ну, ныне оно полегче, а война? Войну-то он выиграл! Не будь его – страшно подумать, что бы было с нами. А ведь с того боку тоже вождь был, и о-го-го какой вождина! Я сам, своими глазами видел, как немцы готовы были его на руках носить…

– И где ты это видел? – с неподдельным интересом спросил чекист.

– Да чтоб тебя! – с досадой воскликнул собеседник, отставляя миску. – В хрониках закрытых видел, в кино, еще до войны. А ты уже, видно, подумал, что я с ихним фюрером на трибунах стоял. Ладно, не клеится у нас сегодня разговор. Давай по остатней, как здесь говорится, и расходимся, а то опять пособачимся. Не люблю я после наших взаимных подначек и хмельных обид ходить с довоенными накрутками в голове, да и тебе, наверное, такие манцы жизненного тонуса не особенно прибавляют. Чего уж тут дурить, когда я совсем об другом с тобой хотел за чаркой поговорить.

– Так говори, чего в стакан сразу прыгать! Какие тут подозрения могут быть? Чего мы только с тобой не пережили за годы совместной работы, а ты все как мальчик, чуть какую глупую мысль в голову взял – сразу в обиду. «По остатней, по херятней!» Только присели, вон сколько снеди твои партизанские кашевары нанесли. Давай за нашего единого и великого вождя выпьем! Пока он с нами, и мы будем с ним! За здоровье Иосифа Виссарионовича!

Выпили примирительный тост. Каждый засопел о своем, аппетитно жуя закуску. За плечами этих людей было столько общего, что лучше о нем и не вспоминать. Говорят, нет страшнее ненависти и крепче дружбы, чем та, которой связывает кровь совместно загубленных жертв. Сколько этой крови было на руках пасмурно жующих собеседников, даже они сами не помнили и помнить не хотели. Да и не кровь они проливали невинную, не жизни и судьбы людские калечили – они свято исполняли свой долг партийцев и вырубали под корень всякую нечисть, мешающую советским людям строить свое самое светлое будущее. Они четко усвоили еще октябрьскую истину: не ты – так тебя! Главное – никакой отсебятины, все именем партии, именем народа. А то, что они сами жили не в бараках и вонючих, почерневших от времени избенках, как весь народ, – так это не их выбор! Это воля партии. Так решили товарищи. Скажи им сегодня кто-то в лицо о безвинно загубленных душах, оба сановных партийца, схватились бы за оружие или кликнули охрану, чтобы стереть в лагерную пыль антисоветчика, усомнившегося в правильности их поступков и мудрости великого вождя.

Борьба с врагами народа, всякими националистами и космополитами в то не такое уж далекое от нас время являлась, как сегодня бы сказали, приоритетным проектом. А передовиков и застрельщиков подобных проектов ценили во все времена. Перед началом войны, летом сорок первого, помер от цирроза страдавший тяжкими запоями легендарный чекист Петр Магго. Легендарность энкавэдэшного стахановца незыблемо стояла на личном рекорде: Петро собственноручно расстрелял с тысяча девятьсот двадцать седьмого по сороковой год ровно десять тысяч человек. Рекорд, что называется, зафиксирован руководством и высоко оценен. Ордена Ленина, Боевого Красного Знамени, Красной Звезды и многочисленные медали украшали грудь палача. Как и полагается выдающейся личности, похоронили заплечных дел мастера на самом престижном кладбище Москвы. Будете на Новодевичьем, поспрашивайте могилку, она, говорят, хорошо сохранилась.

– Эх, Лаврентий, – прервал затянувшееся жевание Пономаренко, – может, и прав был в сорок пятом твой земляк и тезка, надо было не останавливаться нам в Берлине, а переть дальше. Жуков с Коневым в своем дурацком соревновании за взятие столицы рейха и людей положили почем зря, и Западную Германию с Францией профукали. А возьми их мы, насколько бы сегодня спокойней было!

– Да не говори! И спокойней, понимаешь ли, жилось бы, и вождь был бы один на всю Европу с Азией в придачу. И мы с тобой, Пантелеймон, командировку в ЦК выписали бы – и в Париж! Ох и девки там! Говорят, не чета нашим и даже немкам. Такое с мужиками вытворяют!

– Ну ты и хватил! – уже добродушно продолжил главный коммунист республики. – Вам, генералам, только шашкой махать, что своей, что казенной! Ежели бы Франция стала социалистической, – ему эта тема явно пришлась по душе, – французский пролетариат прихлопнул бы эти гадюшники разврата. А вот с другими проститутками, холуями фашистскими, которых сегодня пригрели у себя на груди бывшие сраные союзнички, было бы намного проще. Хлопцам твоим не пришлось бы по лесам лазить, недобитков из их вонючих нор выкуривать. Ты только на минуту прикинь, козлы, посылающие сюда весь этот сброд, тоже мнят себя вождями! В своих поганых листках так и пишут: вождь белорусского народа, президент БНР… Какой вождь, какая народная республика? Только одного бесноватого вождя придушили – эти как клопы из щелей повылезали! Гитлер им не помог, теперь, видишь ли, вся надежда на американцев с англичанами.

– Дай время, Пантелеймон Кондратьевич, вычистим Беларусь и от этой грязи. А чего ты хотел, после каждой большой бури разного мусора и говна много остается. Вот мы с тобой и чистим!

– Чистить-то чистим, а ведь обидно! Партизанская республика, народ восстал против фашистов…

– Была бы она партизанской, держи карман шире! НКВД железной рукой и каленым железом создало это народное движение! Но я с тобой стопроцентно согласен – обидно! Мне вон докладывают, что и бывшие партизаны с обрезами по лесам шляются, активистов стреляют. Не всем, видать, на пользу пошла твоя и моя наука. Я приказал таких брать только живыми. Слово коммуниста, я их приволоку в твой кабинет, и пусть боевые товарищи судят этих выродков! Колхозы им не нравятся, хутора им милее.

– Это ты правильно решил, Лаврентий Фомич! Мы весь Минск, да что Минск – всю республику партизанскую поднимем и люто, всенародно казним! Предателям туда и дорога, но вот другое меня беспокоит: я тут списки осужденных и ликвидированных просматривал, послушай, откуда столько молодежи? Дети совсем!

– Э, бэл! Это ж выкормыши Кубе, им организованного сраного Союза белорусской молодежи. Видишь, еще и пяти лет не прошло, как республику освободили, а гаденыши подросли и головы на своих болотах поднимать стали.

– Вот только этого не хватало! Эту заразу! Эту мерзость, ее всю под нож! Кубе! А что Кубе? Он свое давно получил. У нас тут, в Минске, и при Кубе, и до него, и после своих доморощенных национал-наставников хватало и хватает! Эти пострашнее лесовиков, сволоты недобитой. Они вон в пальто и шляпах по столице разгуливают, вместе с нами на партконференции ходят, кафедры и редакции возглавляют, книжечки пописывают и ждут, ждут любого нашего промаха. Только вот им. – И главный коммунист закрутил смачную фигу. – Давай-ка мы этому молодежному вопросу пленум ЦК посвятим, с твоим заглавным докладом. А тему молодежного национализма особенно подсветим и меры, конкретные меры по конкретным личностям, прямо в зале примем! А? Чтобы от этих не добитых нами в свое время купало-колоссовских последователей и подпевал только мякина полетела.

– Согласен, биджо! Фактуру подберу, фактов красивых сделаю. За доклад, за доверие спасибо. Прямо сегодня позвоню Лаврентию Павловичу, доложу о твоей инициативе. Думаю, ему понравится, а если понравится ему, он обязательно самому хозяину скажет.

– А не поздно, уже ж одиннадцатый час?

– Самый раз. У тебя тут вертушка работает?

– Телефон работает, но, знаешь, Лаврентий Фомич, – сбавив напор и партийный запал, пошел на попятную Пономаренко. Его всегда жесткое лицо с большим носом и выдающимся вперед подбородком приобрело вкрадчивое выражение человека, почуявшего неладное, отчего он стал походить на принюхивавшуюся толстомордую лису. – Давай мы, брат, переночуем с этой идеей, а завтра к обеду встретимся, все обсудим и примем окончательное решение. Мы же с тобой не желторотые комсомолята, обуреваемые эпохальным зудом. Дело серьезное, не дело даже, а тема… Тема уж больно скользкая. Национализм, Лаврентий, зараза инфекционная, мы ее в этом убогом крае вытравим, выжжем каленым железом. Тут иных мнений быть не может. Вопрос в другом: надо ли при этом шум большой поднимать?

Кондрат Пантелеймонович встал, заложил руки за спину и неспешно зашагал вокруг стола.

– А то у нас несостыковочка явная выходит: организованного националистического сопротивления в республике нет, а молодежный национализм и молодежное подполье плодятся как грибы, с чего бы это? Такое на одного Кубе не спишешь, как-никак сорок седьмой год на дворе. Тут партия и руководство не только могут, но и обязаны спросить: «А почему это у вас, товарищи, в республике такое творится? Где вы сами до вашего пленума были, почему порядок не навели? Сил у самих не хватило, так почему помощи и содействия у политбюро не попросили?» И спросят они в первую очередь с меня и тебя! Выше нас в республике нет. Поэтому, дорогой мой товарищ, давай-ка повременим пока со звонками в столицу. Надо бы сначала вычислить виновных в этих промахах в низах, базу подвести из местной интеллигенции, полдесятка писателишек паршивых подобрать, а может, и партийцев несознательных республиканского уровня двух-трех подыскать. И главное – не самим это начинать сверху, а вовремя подхватить возмущение снизу, народное возмущение. Вот тогда и почин, можно сказать, у нас с тобой получится всесоюзный! Ну как тебе? Согласен? Понимаешь, к чему я клоню?

– Ну, ты, биджо, молодец! Ай, молодец! Не зря тебя хозяин ценит. Согласен, давай с этой идеей, как со строптивой девкой, переспим, а утром поговорим, да и полную картину по нашему вопросу сам я тщательным образом уясню, так что разговор наш будет предметным. С фамилиями, делами и действиями! Ай молодца ты, Пантелеймон! Наливай-ка по полной, ночь только начинается…

Глава 6

– Если уж говорить, то говорить следует правду. А мне не только воспитание и высокий чин преподавателя, но уже и сам возраст брехать не дозволяет. Да и что от той моей правды в вашей нынешней жизни изменится? А ровным счетом ничего. Как жительствовал люд во лжи, так там и предпочтет остаться. Так что, любезный мой племянник Вячеслав, Минск наш бомбили часто. В начале войны – немного немцы, а с начала сорок второго – свои, советские. Хотя и не всем они тогда были, да и сегодня доводятся своими. Я, как и ты, коренной минчанин в семи, а то и в десяти поколениях. Предки наши первый дом, по преданиям, построили еще в старом городе, за стенами и валом. Там они в лихие годины отсиживались, а так в основном зимовали, ежели в столицы не выезжали. Благо столиц для белорусского шляхтича в те времена было аж четыре – Варшава, Вильно, Москва и Санкт-Петербург. Да, в Вильне, Варшаве и Питере отцы наши имели какие-никакие домишки. По зиме же семейство, как правило, проживало в большом имении, недалеко от Заславля. Да и сами мы родней заславским князьям доводились. Вот такие, брате, гарбузы. А что это вас, любезный родственничек, на исторические экскурсы потянуло? Вы уже вроде и при погонах, и при далеко не простом ведомстве. Метко, ой, метко вас люд наш окрестил – «пильные вочки»! Точней не скажешь. Все, все! – увидев вскочившего с кулаками племянника, капитулировал дядюшка-профессор. – Больше никаких отклонений от темы: Вторая мировая, ее начальный, так сказать, и завершающий этапы на наших белорусских землях. Так?

Чудно. Начну с того, что больших и упорных боев на наших территориях, можно сказать, и не было. Менее чем за месяц ее немец без особого труда оккупировал и приблизительно за месяц с небольшим, ни за что не цепляясь, организованно оставил. Каких-то знаменитых битв под стать Сталинградской или Курской у нас тоже не наблюдалось. Однако следует отметить, на востоке республики, на рубеже реки Прони, фронт довольно долго стоял. Так что больших, тотальных разрушений, казалось бы, и не должно было быть. Вон как я «забыкал». Смешно, надо запомнить.

Вот и сам, любезный племянник, делай вывод. Получается странная картина: при отсутствии долгих оборонительных боев населенные пункты по идее должны были сохраниться. Закономерный вопрос: откуда такие колоссальные разрушения, в том числе и в Минске? Ответов несколько, однако самый правдивый, самый страшный и замалчиваемый: столицу БССР почти сровняла с землей советская авиация, да и не только столицу. Не было ни одного красного дня календаря, чтобы ночью над городом не гудели тяжелые самолеты, сыпавшие на головы спящих горожан смертельные подарки. Однажды в таком налете участвовало более двухсот тяжелых бомбовозов. Бросали сверхтяжелые полуторатонные. И знаешь, Славик, во что они метили? В нынешний дом правительства. Ночью, когда он пустой! Вот это стратеги! Представляешь, утром немцы приходят на работу, а работать-то негде! Каково им, поганым фрицам было бы? В этом вся гениальность советской власти. Отступают – все взорвать и спалить, всех угнать! Без надежды на возвращение. Наступают – все разбомбить, порушить! Без надежды, что сюда дойдут. Ну а то, что в темных ночных городах живут советские люди, – да какие они советские! Остался на оккупированной территории – уже враг, а к врагам никакой пощады!

Противовоздушной обороны город наш не имел, немцам она была без надобности из-за отсутствия здесь мало-мальски значимых военных объектов и крупных воинских формирований. Перепадала своя доля кремлевских гостинцев и областным центрам. Вот и получилось: армия-освободительница входила в сорок четвертом в разбитые и разоренные неприятелем города. Тогда этого требовала пропаганда. Позже эти агитки вошли в учебники истории, вошли да так там и остались. А правда? Правда, она – фью-и-ить! – Профессор дунул на свою узкую, с тонкими костистыми пальцами ладонь. – Субстанция незримая, почти что дух!

– Но, погодите, Генрих Брониславович! Вы что, утверждаете, что немцы были благом для нашего народа и никаких зверств здесь не творили? – возбужденно вскочил со своего места молодой Скарга. – А колоссальные жертвы, а всенародное партизанское движение? Да у меня мозги набекрень в последние дни сворачиваются! Оказывается, что после войны у нас, в Белоруссии, больше ста тысяч человек погибли и были репрессированы за сопротивление советской власти! И это только в три послевоенных года! А неизвестная война шла чуть ли не до пятьдесят седьмого. Ужас какой! Теперь вы мне говорите, что белорусские города в основном бомбила наша же авиация! Может, и бомбила, но ведь шла война!

Собеседник юноши, уютно устроившийся в удобном старинном кресле, спрятав аскетичное лицо в мягкую тень бледно-золотистого абажура, внимательно слушал и слегка улыбался в аккуратно постриженные усы, переходящие в небольшую козлиную бородку. Своей бородкой господин был здорово похож на Дзержинского, и сходство это скорее помогало вольнолюбивому профессору, чем вредило.

Молодой человек еще долго возмущался, приводил сложные доводы в защиту своих убеждений, которые он, как любой гражданин любой страны, вобрал в себя из заученных школьных и институтских уроков и лекций. Наверное, подустав и не встречая возражения со стороны оппонента, он в недоумении запнулся и остановился.

– Вы что, не слушаете меня? – стушевавшись, спросил он.

– Весьма, весьма внимательно слушал, батенька! – с подковыкой ввернул любимое ленинское словечко профессор и легко встал с низкого кресла. – Теперь будьте добры, присядьте вы, а я уж, так сказать, разомну стариковские кости. Засиделся, знаете ли. Первое: бомбардировки, их частоту и число бомбо-вылетов можно запросить в архивах, а на первое время советую ограничиться интернетом. В продолжение этого же вопроса я вполне авторитетно довожу до вашего сведения, что окончательную точку в разрушении наших городов и замков поставили бездарные и безродные архитекторы послевоенного времени. Это по их предложениям были приняты советской властью решения об очистке белорусских городов от неперспективных руин, и то, что не до основания разрушила авиация, взорвали саперы.

В городах с почти тысячелетней историей осталось по пять – десять зданий старше трехсот лет! Это ли не варварство! Немцы рушили чужое, хотя и Советы тоже рушили чужое, классово чужое. Куда им, рожденным в свинарниках, было понять красоту готики и позднего белорусского барокко, а местечковые недоучки рушили с полной уверенностью, что вместо порушенного смогут построить лучшие и еще более грандиозные сооружения. А прежде чем приступить к строительству, они разнесли все всех в пух и прах!

Бедная моя Отчизна! Годы тебе Господь давал на мир и строительство, а на десятки лет насылал войны и разорение. Да и сейчас мы в нашей социалистической резервации живем в основном с чужой головы. Хвала богу, хоть в модные ныне войны во имя толерантности не спешим влезать и молодежь свою губить…

– Дядя, давайте только не будем все валить в одну кучу и так резко переходить на современность. Прошлое – это прошлое, в нем надо разбираться, и здесь без вашей помощи никак не обойтись, здесь я ваш прилежный ученик. Вы и ваши предшественники так запутали историю, что сам черт ногу сломит. А ведь далекое и недалекое прошлое вы создавали без нас и для себя, вам оно понятнее и ближе. Вы меня простите, но что вам до сегодняшнего дня? Настоящее – это уже наше прошлое, в понимании которого, боюсь, вам слова могут и не дать. Это, согласитесь, нам, молодым, держать ответ перед будущим за нынешние дела и поступки.

– Ну и держите себе, любезный племенник, свои ответы! Флаг вам в руки! Но тогда, будьте добры, не приставайте ко мне с вашими наивными детскими вопросами. – Профессор, по всей видимости, по-настоящему обидевшись, резко развернулся и, громко хлопнув дверью, ушел в свой кабинет.

Виновато дребезжащая в старинном хрустале тишина наполнила притихшую комнату. Вячеслав опустился в кресло, как резиновая игрушка, из которой выпустили воздух. Их словесные бодания с дядюшкой давно уже стали хрестоматийным спором отцов и детей, но сегодня он явно перетянул одеяло. Надо было что-то придумать и срочно мириться с любимым наставником и родичем. Племянник знал: не помиришься сегодня – размолвка растянется, с дядькиным-то шляхецким гонором, на месяцы, а то и годы. Генрих Брониславович с родным сыном уже пятый год не разговаривает, а размолвка началась с еще более безобидных слов. Дядькину обиду можно было нейтрализовать только искренностью. Ни крокодиловы слезы, ни формальные извинения, ни любой масти подхалимаж для этого не годились. Любую фальшь, даже в малых дозах, дядька чуял нутром.

Вячеслав, по-стариковски охая, выбрался из кресла и решительно пошел к выходу из квартиры. Тетка Ангелина, слышавшая их разговор, выглянула из соседней комнаты, с укоризной глянула на племянника. Выражение лица, поза и жесты выказывали ее праведный гнев на племянничка, а шепот, скорее похожий на шипение, подтверждал неприятную его догадку о перспективах дальнейшего общения с дядюшкой.

– Вячек, ты не вздумай сейчас улизнуть, – возмущенно шептала тетя. – Таких слов ему отродясь никто не говорил. Что это тебя понесло? Я и предположить не могла, что ты так можешь говорить со старшими. Это все твоя эта несносная служба! Да-да! И не делай дурацкое лицо. Давай-ка лучше придумывай повод и, не выходя из квартиры, иди мириться.

– Тетя, я все знаю и обязательно помирюсь, прямо сейчас, вы только не беспокойтесь. Хотя в этих хлопаньях дверьми и детских обидах, любезная пани, есть и ваша заслуга. Все-все, молчу-молчу и посыпаю голову пеплом.

Увернувшись от замахнувшейся на него чем-то тетки, Вячеслав юркнул в широкий, заставленный книжными стеллажами коридор. Подхватив свою сумку, прикрывая ею голову, развернулся, пронесся мимо замершей от его внезапного маневра тетки и без стука влетел в кабинет профессора.

Генрих Брониславович, сидевший за рабочим столом с раскрытой книгой, возмущенно поднял голову.

– Дяденька, родненький, спасите! Тетка меня лупит за мою дерзость. Ерунду я, конечно, сморозил, каюсь. Вы можете еще долго на меня обижаться и даже отказать от дома, ваше право, но только после маленькой консультации.

Невзирая на протестующие дядькины жесты, Вячеслав подошел вплотную к старинному резному столу, расстегнул сумку и выложил перед растерявшимся от его напора родственником пожелтевший от времени лист сложенного пополам документа. Толстая старинная бумага, в темных разводах, потертая на сгибах, выглядела таинственно и должна была приоткрыть дверь к дядюшкиному сердцу, которая несколько минут назад с таким шумом захлопнулась.

Ученый гневно глянул на юного честолюбца, но гнев этот был уже несколько иного свойства, чем минуту назад.

– Паршивец, кто ж тебя научил так обращаться с подобными документами! – Профессор осторожно развернул лист. – Господи! Откуда это у тебя? Ты хоть знаешь, что это за документ? – Он потянулся за большой, оправленной в серебро лупой.

Вячеслав сиял. Он был прощен.

Глава 7

Стальмаху снился их фрайлагерь. Дурацкий был сон, в котором все смешалось в фантастическую кашу. Реальные лица реальных однокашников, преподавателей, немцев из администрации, а рядом отвратительные голые чудища со страшными головами и телами обычных людей. Они ходили вокруг, корчили отвратные рожи, но никто их не видел, кроме Дмитрия. Стальмах пытался схватить кого-то из своих сослуживцев за рукав мундира, но рука, ощущая грубую колкость солдатского сукна, проваливалась в киселеобразный густой туман. А вот черти – или черт знает кто – были вполне реальны, они укоризненно качали головами, свирепо грозили кулаками и грязно матерились. Вдруг один из них подошел к Дмитрию и с размаху влепил ему оплеуху.