Чёрный кот
Бабушке девушка понравилась, о чем она не преминула заявить:
– Слава богу, с красивой девушкой приехал, а не со стопками книжек, ровно семинарист какой. Хватит нам и одного ученого в роду. Отваживай его, милая, от глотания архивной пыли, молодой же мужик. Вот дед в твои годы…
– А знаете, Анна Михайловна, про молодые годы деда он мне с первой минуты знакомства сообщил, – извинившись, перебила ее девушка и тут же смутилась, посчитав, что ляпнула лишнего.
– Слушай его больше, что он мог тебе рассказать? Ежели про дедову молодость кто и знает, то только я. Я его исповедницей и слушательницей была. – Пристально глянув на нечаянную гостью, старушка твердо добавила: – Вот коли приживешься в нашем роду, может, и тебе расскажу наши истории.
– Видишь, а ты боялась, что с бабушкой не найдешь общего языка, – заходя в комнату, одобрительно произнес Вячеслав. – Давай так, сначала пойдем в замок, я тебя познакомлю с чудным человеком, фанатом своего дела, Михаилом Сергеевичем Равичем, он там директорствует.
– Какой Равич, я тебе сейчас устрою Равича! Сначала за стол и обедать…
– Анна Михайловна, помилосердствуйте, он же меня на неделю вперед вкусностями накормил, я на еду месяц смотреть не смогу.
– Чудны дела твои, Господи! Чтобы Вячек кого-то накормил, да он и драники жарить не умеет, не то что какие-то там вкусности.
– Ой, бабушка, все я сумею: и печь, и смажить, когда надо. В ресторане мы объелись.
– Ну и поросенок ты после этого! Ехал ко мне, а ребенка в ресторан заволок. Идите в сад, я вас хоть чаем напою, успеете еще к своему Равичу.
Весеннее солнышко, не растеряв яркости и тепла, уже скатилось на вторую половину по-летнему долгого дня. Беседка на старинном фундаменте из дикого камня стояла на невысоком берегу замкового озера, почти напротив строгих валов и недавно отреставрированных стен и флигелей. Отсюда, с более низкого берега, монументальная Радзивиллова резиденция словно парила в безоблачном весеннем небе, едва касаясь вспыхнувшей зеленью земли. Небесного цвета озерная вода, покрытая мелкой рябью, сверкала на солнце и таинственно шуршала в прибрежных камышах.
И дом, и сад были разбиты так, что звуки с улицы почти не долетали, даже ползущие слева по дамбе машины двигались, казалось, беззвучно и напоминали разноцветных смешных жуков. Стефании показалось, что в этом уютном, отделившемся от всех дворике вдруг воскресло что-то старое, давно ушедшее, то, чем жили века ее предки и что почти в одночасье безвозвратно разрушилось. Она не знала и даже не могла себе представить ту далекую и неизвестную ей жизнь, но здесь, в этом саду, ей показалось, что тот мир никуда не ушел, он где-то здесь, рядом, стоит только захотеть – и ты его услышишь. Из какой-то лекции она помнила: звук материален, а если это так, он не может исчезнуть и раствориться в некой вселенской тишине – где-то он живет, хранится. Надо только найти способ проникнуть в это хранилище.
– Послушай, Слава, – оторвавшись от своих мыслей, растягивая слова, обратилась она к молодому человеку, со знанием дела возившемуся с самоваром, – а правда, что под замком есть подземные ходы, которые ведут чуть ли не в Новогрудок? И еще много разговоров про черную панну Несвижа, мне одна подружка все уши про нее прожужжала. Она вообще на замках сдвинулась. На всех этих руинах у нее обязательно призраки появляются и часто люди гибнут без видимых причин.
– Вот те раз, в век компьютера и геномов вера в древние сказки! Про призраки и прочие страхи я ничего не знаю, а главное – в эти басни не верю, а вот подземелья под замком, как и под любым старинным сооружением, имеются. О тайных подземных ходах я столько россказней слышал, что барабанные перепонки чуть не лопнули. Пацанами мы там все что можно излазили, но ни одного толкового подземелья так и не нашли. Может, в старые времена какие-то ходы и были, да со временем обвалились или новые хозяева замуровали. Такие-то тупики мы находили. Вообще, потерпи немножко, чаю изопьем – тебе сам Михаил Сергеевич ответит на самые заковыристые вопросы. Ты только непременно все двенадцать видов бабкиного варенья попробуй…
– Сколько?! – хлопнув в ладони, громко воскликнула Стеша.
– В приличной семье должно быть ровно двенадцать сладких нектаров из земных плодов и ягод, – неожиданно для девушки ответила за ее спиной хозяйка дома. – Вот, помоги лучше. Тяжеловато стало носить эти сласти. А как меньше запасать на зиму? Двенадцать должно быть, не меньше, чем апостолов Господних.
– Бабулечка, родненькая! – взмолился внук. – Солнце скоро сядет, а мне не только замок хочется показать, но и чудный наш парк. Давай мы символически попьем чаю из вежливости и побежим, а уж вечером все наверстаем.
– Торопыга ты, дед таким не был в молодости. Да что с вами поделаешь… Вот эти три розетки, Стефания, оставляй, а остальное пусть этот обормот в дом уносит.
Торопливо выпив чай, молодежь, провожаемая бабушкиными напутствиями и теплым взглядом, двинулась к замку по старинным, почти стертым временем улицам районного центра, некогда бывшего центром мощной империи многочисленного магнатского рода Радзивиллов, могуществом и силой не уступавшего королям Речи Посполитой.
С экскурсии молодые люди возвращались уже в быстро сгущающихся сумерках, слегка уставшие, переполненные новыми знаниями и гордостью за славное прошлое своей земли. Улицы городка, как ни странно для пятницы, были пустынными, только у шалманов, облепивших замковые ворота да на ратушной площади тусовалась молодежь и тихо играла азербайджанская музыка.
– Послушай, Скарга, – после долгого молчания произнесла девушка. Впервые назвав его по фамилии, она запнулась. Ей показалось, что в ее внутреннем мире за этот неполный день произошли какие-то важные изменения. И это странное обращение, само собой слетевшее с языка, должно означать что-то значимое.
– Эй! – окликнул ее Вячеслав и неожиданно поцеловал в приоткрытые губы.
Она, неожиданно для себя, приняла поцелуй как должное, и весь мир вдруг сжался и растворился в этом мягком и нежном касании губ. Они с трудом оторвались друг от друга, тяжело дыша, как от быстрого бега, замерли в объятиях, разорвать которые могла только смерть.
– А откуда ты знаешь, что бабка называла моего деда только по фамилии? – шепотом, боясь спугнуть громко стучащие сердца, спросил Вячеслав.
– Ничего я не знала, само как-то вырвалось. Я уже испугалась, не обидела ли тебя.
– Товарищ Скарга, это вы? – заставив вздрогнуть, возвратил их в действительность негромкий хрипловатый женский голос.
– Фу ты, черт, так и заикой можно сделать или ежика родить! – первой возмутилась Стефания. – Вы что, не видите: товарищ Скарга не один…
– Так темень кругом, ни зги не видать, токи чула, как вы разговаривали, а потом смолкли. Я ж тут давно его поджидаю. Мне с товарищем вашим поговорить надобно. Так что вы, паненка, извиняйте, ежели чего. А ежиков пущай ежачиха родить, ей сподручнее. А вы уж лучше мальчонкой расстарайтесь.
– А если девочку первой хочу? – развеселилась девушка.
– Ну, это уж как Господь сподобит, – философски заключила непрошенная свидетельница их первого поцелуя.
Скарга весь сжался. Он с первого звука узнал голос невидимой собеседницы и больше всего боялся, как бы она от невинной болтовни о ежиках не перешла на более серьезный разговор, представлявший в некотором смысле государственную тайну.
Азалию Францевну Швед и еще трех закаленных бойцов осведомительского фронта передал ему по-соседски подполковник Кузменок, уходя на пенсию и навсегда уезжая из этих краев.
– Добрый вечер, пани Азалия, сейчас вот провожу паненку и выйду до вас, хотя вы ох как не вовремя.
– Вшиско разуме пана и бардзе бенде чекаць, – почти по-военному ответила женщина по-польски.
– Ну, Скарга, ты даешь, – давясь смехом, шептала ему в ухо девушка. – Это ж надо, заимела себе кавалера, которого какие-то военизированные бабки по ночам подкарауливают. Я правда чуть не обомлела, когда она так зловеще тебя окликнула из темноты. Может, не стоит тебе ходить, до утра потерпит?
– Да нет, сдам тебя бабушке с рук на руки и через полчаса вернусь. Ты пока дом посмотришь, с остальной моей родней познакомишься.
– Что, твои родители приехали? Не, без тебя я туда ни за что не пойду, – вцепилась в его руку Стеша.
– Успокойся, к моим позже поедем, да и к твоим тоже. Тетушка с бабушкой живет и ее дочкой, моей младшей двоюродной сестричкой, хотя это она для меня младшая, а для тебя скорее ровесница. Еще и братец жил, да вот уехал в Москву после института. Не бойся, никто тебя там не обидит, ты уже у бабушки в любимицах ходишь.
– Да?
– Уверен. Только я тебя очень прошу, – переходя на шепот, попросил парень, – не говори, с кем я пошел встречаться. Потом все объясню. Ну, вот мы и дома. – Не успел он поднести руку к кнопке звонка, как дверь отворилась, и на пороге их встретила молодящаяся женщина лет сорока. – Вот, Стефания, знакомься, моя любимая тетушка Вероника. Теть, вы там устраивайтесь, а я скоро буду, – чмокнув тетку в щеку, произнес Слава и растаял в темноте, которая за чертой неяркого света казалась еще гуще.
Глава 9
Казимир собрался помирать. Шутка ли, через три месяца семьдесят девять годов. Мысль о близкой смерти пришла как-то вдруг, рано утром, когда он, покормив кур, возвращался в хату.
«Вот, наверное, скоро помру, – подумалось старику, и мысли этой он не испугался, даже не удивился. – А сколько еще этот мир коптить? – спросил он не то сам себя, не то кого-то еще. Вздохнул, присел на сколоченную внуком лавку под старой черешней. – А что ты хочешь, пожил уже, и хорош, впору готовиться восвояси.
«Все мы тут гости», – вспомнились ему слова, которые любил повторять отец-покойник. Погостили, пора и честь знать. Пришло время подумать об этой самой чести и готовиться к «дедам».
То, что души умерших предков улетают в далекий и непонятный «вырай» и там становятся «дедами», он знал с самого рождения, а может, с этой уверенностью и родился.
«Ну, к дедам, так к дедам, может, там и не хуже будет. Тут-то особенно не разжировал, да и где там разжируешь, когда все земли в колхоз забрали, скотину держать запретили, самому свое продавать нельзя стало. Окрестные хутора посвозили в деревни, люди, кто попроворнее, в города подались, бросив отцовские углы и трудную, неблагодарную работу на земле. А сколько тех же самых хуторов власти попалили. Пеньки от яблонь да липок выкорчевали, запахали – и все, нету даже следа от былой усадьбы. Сплошь колхозия! Невеселой была наша жизнь, ох невеселой! Отец ни в какую идти в колхоз не хотел ни до, ни после войны. Чем его только ни стращали, как ни издевались: то дорогу к хутору запашут, то налоги повысят. Электричество не давали, лошаденку раз девять изымали: не положено, дескать, единоличнику. Батька терпел, но с хутора не пошел. От него, видно, и моя упертость, а ведь можно было сойти, и не раз. В армии предлагали остаться, и в военное училище идти, и в город тоже можно было. Родич сколько раз предлагал к нему на завод устроиться, с квартирой обещал посодействовать. А ведь сомнения иной раз одолевали, и жена, бывало, нет-нет да и упрашивать бралась, но сдюжил же, остался. Рука не поднималась перечеркнуть все разом. И слава богу. А уж после смерти отца куда было идти? Все хозяйство на мне осталось. Не бросать же чужакам и огню на потраву. Не хоромы, конечно, но не хуже, чем у людей, а главное – своим трудом нажито и отстроено.
Власть-то, она еще при отце поменялась, только как-то куце, колхозы в какие-то СПК превратили, а людям лучше жить не стало. Хутора, где старики поумирали, как жгли, так и продолжали жечь. А жечь-то зачем? Может, у иного, в город съехавшего, чего-то в душе шевельнется, потянет его к родному дому – не самого, так детей или внуков. Душа, она Божье определение, ее ни советами, ни демократиями свернуть никак нельзя.
Батька, помнится, когда власть перевернулась, пошел в сельсовет, землю, которую Советы забрали, назад требовать. Не отдали ему ничего: единоличнику, в колхозе не состоявшему, как оказалось, паев земельных не положено. Не положено так не положено. Только, вернувшись домой, он кликнул сына, среднего брата и внуков, черт-те откуда извлек землемерный аршин, заставил натесать десятка три колов и повел нашу отнятую когда-то Советами землю межевать. Отмежевались. Приличное поле вышло, если еще и лесок с ложбинкой и озерцом прибавить, поместье получается. Конь тогда у нас был, даже два. Мама слабенькая уже, но тоже за ворота с образами вышла. Помолились всем семейством, межевую борозду пропахали, как когда-то предки делали. Вечером стол праздничный накрыли, хоть и будний день. Веселые все были, а в душе неспокой. Дознаются сельсоветчики – всех собак на нас понавешают.
– А пускай, что будет, то и будет. Земля наша, и правда наша! – сказал отец. Твердо так, все одно как «аминь». Сказал и велел спать идти.
Земля так за нами и осталась. Новым властям она в первое время без надобности оказалась, а когда эти СПК развернули, все уже свыклись, что наша земля. Потом сын фермерством занялся. Так что все, что было нашим, нашим и осталось, еще гектаров пятьдесят прирезали. Сегодня-то что? Хоть и не помирай, а только, видать, пора.
Вот уже ни мамы, ни отца нет, крайний я из стариков в роду остался. И не зря эта мысль про смерть ко мне сама собой пришла. Помнится, за месяц до кончины, отец призвал к себе и говорит: «Помру я не в забаве, сынок. Не крестись, чую, время пришло, да и бабка, почитай, кажную ночь снится, к себе зовет. Пора, и так уже зажился. Но не об том разговор. Есть у меня один обет, сынок, людям после войны даденный. Неисполненное слово, не по моей воле: не пришел человек свое забрать. Схованка у нас, в лесу, под болотцем, где бетонные казематы еще с германской. А раньше на том месте не то усадьба панская была, не то замок, шведами, а может, и до шведов разрушенный, точно никто не знает. Там лаз один тайный, мне его отец показал, а ему – его отец, и тому, наверное, тоже родитель показал. Никто толком не знает, кто и зачем это выкопал. Судя по кирпичу, очень старая нора, таких в наших краях я больше нигде не видел». Рассказал, а вечерком наведались мы туда. Страшноватые погреба, и ящики у стенки польские стоят.
Наверное, пришло время и мне сынка кликать и тайну ему дедову рассказывать да все на месте показать. Его, сына, тоже Казимиром назвали, дед настоял. Сейчас-то я понимаю, почему и отец, и я, и мой сын – все мы Казимиры. Я на всякий случай и внучка старшенького Казиком назвал. К Казимиру тот посланец за добром прийти должен.
Сын старого Казимира, Казимир Казимирович Сапица, построился на хуторе, немного выше отцовского дома, на пригорке, за садом, и к отцу заглядывал раза по два на день. Чаще забегали внучата и невестка, хорошенькая и ладненькая, а главное – рукастая, хотя и из городских интеллигентов. Старый Сапица, когда внук привез из Гродно знакомиться свою будущую жену, признал в ней хозяйку и торжественно заявил: «Ты, видать, из наших, из хуторянок!» Молодые промолчали о городских ее корнях. Каково же было их удивление, когда на крестины первенца собрались почти все родичи с обеих сторон и за столом, ближе к ночи, выяснили, что дед был прав и породнились два старых хуторянских рода.
«Вот уже, считай, двадцать лет, как деда нет, – продолжил невеселые размышления Казимир. – Надо, надо звать сына и вести его в схованку, показывать ящики, а то как бы поздно не было».
Разговор с сыном состоялся в тот же день после обеда. К месту решили пойти назавтра к вечеру, у сына дела были срочные в райцентре.
Казимир давно никуда с отцом не ходил, считал его совсем слабым, пытался оградить от любого физического труда и волнений. Сбивчивый отцовский рассказ воспринял сначала как возрастную причуду и даже пытался его отговаривать. Но тот уперся и стоял на своем.
– Ладно, отец, я согласен, но только идти тебе туда далековато, поедем на квадроцикле.
– Ты мне, засранец, тут не командуй. Это тебе жопу оторвать от машины лень. Пойдем, и никакой техники. Только ломик возьми, лопатку саперную и скрутку тросика. Я мешок подготовил.
Вышли в сереющем сумраке, через боковую калитку. За изгородью мир сразу стал другим, чужеватым. Тишина гуще, воздух прохладнее, что ли, а всплывающие откуда-то звуки более чисты и таинственны, чем всегда. Дед для конспирации взял удочки и шел на удивление быстро и уверенно.
– Отец, ты куда так спешишь? Семьдесят лет эта твоя тайна там лежит и еще столько же подождет. Трос зачем взяли, ты объясни, туда соваться небезопасно?
– Кто ж его знает, я там годов семь не был. Уже годов двадцать, как мой батька помер. – Он что-то про себя считал, перебирая в голове не абстрактные цифры, а живые даты минувших событий. – Ну да, в эту осень как раз семь годов. Хорошо, хоть выбрался тогда, а то бы каюк…
– Погоди-ка, батя, – беря старика за рукав допотопного брезентового дождевика, попытался остановить его сын, – идем медленнее, а то ты не только себя, но и меня загонишь. Давай, рассказывай по порядку: что случилось, почему ты выбраться не мог, зачем трос?
– Хорошо, медленно пойду, – выдирая из рук сына рукав, согласился Казимир. – Дверь там мудреная. И не дверь даже, а плита из дикого камня. Там есть два блочка и два противовеса. Один этот вход отворяет, другой запирает. Блоки надежные, кованые, а вот грузы на веревках висят. Сам понимаешь, веревка – она и есть веревка. Так вот, когда я в последний раз там был, веревка перетерлась и лопнула. Думал, все, а потом изловчился, ремень свой приладил, поднял камень. Сходил до дому, принес тросик, наладил механизм. А этот, что в мешке, пусть на запас там будет, мало ли что.
– Папа, вы что, те ящики так и не открывали? Семьдесят лет почти прошло. Вряд ли кто за ними вернется. Это же, считай, я третье поколение, кто должен это сохранять.
– Как же можно чужое трогать, сынок? Да и батя верил: придут за бумагами, больно уж аккуратные и обязательные были у того Яна родители.
– При чем здесь родители? Смотри, тебе сегодня семьдесят девять, в сорок пятом было десять, значит, молодому поляку лет двадцать пять, не меньше, и теперь ему сто с гаком! Как он придет?
– А я знаю? – понуро пробурчал отец. – Может, сын или внук придут. Мы людям слово дали, как его нарушить?
– Не, отец, так не пойдет. Есть такое понятие – срок давности. Он, если хочешь знать, на самые страшные тайны государства распространяется. Допустим, там какие-то бумаги, касающиеся акавского движения в наших местах. Так их надо быстрее достать, передать полякам и нашим ученым, пусть исследуют и публикуют, пока эта тема хоть кому-то еще интересна. Умрут последние, кто помнил и видел ту войну, и она забудется, останется лишь в учебниках истории. Голыми датами, как сегодня Мамаево побоище или взятие Киева Пейсахом Великим…
– Пейсахом, шмейсахом! Ты давай не умничай, пришли уж.
За разговором, незаметно они миновали поле, прошли по косогору, спустились в ложбинку и по узкой тропинке подходили к небольшому болотцу, над которым нависали мрачные, почти целиком вросшие в землю доты Первой мировой войны. Слева от тропы, почти к самой цитадели, поднималась подпорная стенка, выложенная из серых, не всегда отесанных, больших, диких камней.
Отец приложил палец к губам, призывая к молчанию, прислушался. Казимир тоже напряг слух, но ничего постороннего, кроме живых звуков и шорохов, не услышал. Отец шагнул за небольшой куст ивняка, что-то негромко заскрипело.
– Ну, чего стоишь, лезь ужо за мной, – послышался шепот отца.
Заглянул за куст – там пусто, только на уровне пояса в каменных рядах зиял провал, куда спокойно мог пролезть взрослый человек.
Сразу за лазом, который с таким же надсадным скрипом затворился, ход расширялся, можно было выпрямиться во весь рост. Справа отец чиркал спичками. Казимир зажег необычайно яркий маленький фонарик.
– Давай сюды посвети, я фонарь затеплю. Вот зараза, этот керосин выдохся, видать, сколько уж здесь никто не был. Ну, ты давай, свети мне. У меня здесь бутылка с запасами. О то ж, стреляный воробей твой батька.
– Отец, на тебе второй фонарь, и пойдем.
Казимиру было слегка не по себе. Он впервые попал в подобное подземелье. Его напрягало отсутствие выхода. Спертый воздух, который легкие с опаской впускали в себя, был каким-то вязким и отдавал запахом падали. Он включил второй фонарик, пошарил лучом вокруг. Кладка сводчатого потолка поражала своей нездешностью, неширокий и невысокий тоннель уходил вправо от входа. У входного камня, в полу, зияли неширокие норы.
Отец наконец совладал с большим старым фонарем, который почему-то называли летучей мышью, оставил его на месте, взял протянутый ему маленький фонарик и, кряхтя, пригнув голову, пошел по проходу. Прошли они не больше пяти-шести метров и оказались в небольшом зале со стенами из такого же серого камня, каким все еще полны окрестные поля. На потолке торцы широкого и тонкого кирпича по прихоти неизвестного мастера то плавно изгибались, словно чешуя огромной рыбины, то собирались в бугристый хребет доисторического ящура и ажурными арками удерживали причудливые лепестки приплюснутого купола.
– Ну вот и наша схованка, – произнес старый Сопица с гордостью, будто самолично строил подземелье.
– Отец, а ящиков здесь намного больше, чем ты говорил, – почему-то шепотом заметил сын, освещая зал.
У стен, отбрасывая причудливые тени, стояли какие-то короба, явно военного образца ящики, сундуки с покатыми крышками. Посреди зала возвышался не то круглый стол, не то огромная, выточенная из светлого камня ваза для фруктов с большой керосиновой лампой в центре, а обычные деревенские табуретки выглядели здесь неестественно и сиротливо.
– Ты чего это шепчешь? Тут кричи не кричи – никто не учует. Ящиков, говоришь, многовато? Так и подвалом этим мы, знать, не один год владеем. Какая беда – так и тащили сюда все, что на тот момент казалось ценным. А потом забывали или лень было обратно переть. За три, а может, четыре века помалу и насбиралось. Но тут не только наше, тут и совсем старое, господское, вон там, где второй ход заваленный, там их панцежи лежать, пики и сабли. А польские ящики – они вот. – Отец пнул ногой три приплюснутые коробки у стола и принялся налаживать настольную лампу.
Казимир медленно пошел по кругу, осматривать невесть откуда свалившееся на него наследство. Чего здесь только не было!
– Бать, а оружия здесь откуда столько?
– Не дома ж его держать, а выкинуть рука не поднималась, хай ляжыть, мала ли што. Давай, выключай батарейку и иди сюды. Еще успеешь наглядеться на добро, его тут и за месяц не переберешь.
Лампа зачадила и на удивление неплохо осветила подземелье.
– Так, говоришь, срок давности. Ох, в соблазн ты меня, сынок, перед смертью вводишь. Я ведь тоже батьку, когда он мне схрон показал, убеждал открыть короба, но старый ни в какую, а я, видать, поддамся. Иди, подсоби поднять-то…
Ящик оказался явно немецким, из допотопной темнокоричневой пластмассы, с двумя металлическими ручками по бокам. Замка не было, зажимы из позеленевшего сплава, хоть и окислились, открылись сразу. Внутри, завернутые в прорезиненный тонкий брезент, лежали пожелтевшие бумаги и кожаный мешочек с двумя большими старинными ключами.
Во втором точно таком же ящике, немного больших размеров, тоже были бумаги: большие толстые тетради, похожие на амбарные книги, с расписками в получении денег. Шкатулка с польскими наградами и незаполненными к ним документами, печати и всякое штабное имущество.
Пока отец изучал содержимое второго ящика, Казимир развернул слежавшиеся бумаги первого. Они были очень старыми, хотя Сапица в этом мало что понимал. На отдельных листах были вычерчены планы каких-то сооружений, лестниц, переходов, чердаков и башен, на каждом листе в нижнем правом углу аккуратной готической вязью, видимо, давались пояснения к рисункам, украшенные гербом в виде одноглавого орла с тремя трубами на груди.
«Вот это я, пожалуй, заберу прямо сейчас. Сдается, где-то я недавно видел этих птушек», – подумал сын, покосившись на отца, будто тот мог услышать его мысли.
Глава 10
Сегодня уже почти не осталось тех, кто помнит Минск лета сорок четвертого года, Минск накануне освобождения. Война катилась в обратную сторону, в очередной раз перемалывая людей и их души, перепахивая землю окаянным металлом. Люди, особенно кто постарше, ждали прихода Советов и опасались его, потому что многие уже на своей шкуре испытали все прелести и ласки смены власти. Кажется, только с трудом отвыкли от обращения «товарищ» и с горем пополам приладились к забытому «господин», и на тебе, опять все возвращается. Снова все окружающие тебя товарищи, а за «господина» хорошо если по морде получишь, а то ведь и срок схлопотать можно.
По-разному дожидались возвращения советской власти бывшие советские граждане. Кто-то спешил подальше перепрятать неправедно нажитое добро, кто-то искал возможность выправить новые документы и забиться в соседнюю глухомань, затаиться там, отсидеться. Кто-то днями напролет шастал по городу, все примечая и запоминая, чтобы было чем порадовать родную власть: разоблачить гадов и прочий вражеский элемент. Кому-то надо было извернуться и скрыть тайное сотрудничество со вторым отделом СД, исполнявшим в Беларуси обязанности гестапо. Многие активно боролись с оккупантами, многие с ними сотрудничали и готовились воевать со скорыми освободителями. Кто-то просто жил, как и прежде, одним днем. Но очень многим было что скрывать и от немцев, и от Советов.