Чёрный кот
Не покладая рук трудился в эти дни «Абвернебенштелле-Минск». Его начальник, полковник Олер, моложавый и стройный, неторопливо вышагивал по просторному кабинету, расположенному в здании бывшей партшколы ВКП(б)Б на улице Карла Маркса. За длинным столом совещаний у него сидели всего три человека.
– Господа, я очень хочу, чтобы вы внимательно отнеслись к серьезности текущего момента. Созданная нами в Беларуси сеть является лишь частью большого плана под общим названием «Майн либе кэц». Наши «коты» должны наводнить временно оставляемые войсками вермахта территории и посеять в тылу врага ужас. В зоне подконтрольного нам органа с сегодняшнего дня начинает действовать операция «Черный кот», на Украине – «Степной кот», в Прибалтике – «Лесная кошка». С Богом, господа! Да, каков в итоге получился объем сформированной здесь сети, Отто?
– Одна тысяча двести резидентур, господин полковник, – заглянув в лежавшую перед ним тетрадь, доложил пожилой майор с уставшим, серым лицом.
– Большой получился котище, – остался доволен собой начальник, – пусть даже из них только пятьдесят процентов начнут работать: этого будет достаточно. Всем два часа поспать – и вновь на передний край борьбы. Кстати, передний край фронта реально почти в Минске, поэтому следует продолжить личный контроль за эвакуацией всего ценного. Ни одного клочка бумаги мы не должны здесь оставить. Отто, задержитесь на минутку, – окликнул полковник руководителя «Абвер-2» майора Краусерга, когда за остальными закрылась дверь, продолжил: – Вам надо бы переодеться и побывать сегодня в театре. Там с подачи нашего руководства белорусские националисты затеяли очередной конгресс. Гляньте, что да как, и подробный отчет – ко мне. Не возмущайтесь, старина, сам понимаю, что это чушь, но генерал Гелен из Берлина требует относиться ко всему серьезно. А с ним, как вы знаете, не поспоришь. Особого внимания постарайтесь к себе не привлекать. Но мне ли вас учить!
Город просыпался. Ночные патрули полевой жандармерии и вспомогательной полиции оставляли посты и отправлялись на отдых. Улицы были почти пусты, город с разрушенными домами напоминал каменные джунгли, заставляя сомневаться, не сбилась ли с дороги. Ларисе порой казалось, что она просто нарезает круги. Вдруг ее окликнули по-белорусски, так неожиданно, что она вздрогнула. Из развалин к ней вышел молоденький полицейский и вежливо попросил документы. С бумагами все было в порядке, и ей подтвердили, что улица, по которой она идет, упирается прямиком в театр. Однако, пока она до него дошла, еще раз десять проверили документы. Последнюю сотню метров она не прятала аусвайс в сумочку, а держала его в руке. В дверях театра ее встретил прилизанный и до приторности услужливый человек, провел в кабинет президента Белорусской Центральной рады.
Ларисе не хотелось продолжать прерванный накануне разговор с этим самовлюбленным человеком. При всем внешнем обаянии внутри него как будто сидел черт, и ей иной раз казалось, что она видит этого черта и даже говорит с ним, а не с носителем внешней, человеческой оболочки.
– Вот вы говорите: конгресс – высший орган нашей государственности, – слегка растягивая слова, отстраненно произнесла налитая жизненной силой женщина с волевым лицом аскетки. – Вы уж великодушно извините, я не вижу даже первичных признаков этого государства, а без его наличия и государственности быть не может, или я не права?
– Ну зачем вы так? По больному месту, да еще от своих получать, знаете ли, весьма неприятно. Мы ведь почти тридцать лет ждали этого момента и дождались! Вот он, всебелорусский форум, шумит своими жаркими спорами о будущем Родины. Не видеть и не признавать это может только слепой! Вы, верно, со своими поэтическими, так сказать, творческими кониками все норовите нас, сивопятых, пнуть. Куда нам до Европы! Испортила вас, Лариса, пражская жизнь, испортила…
– В огороде бузина, а в Слуцке дядька. Как связаны мое житье в Праге и сбор в Минске перед приходом большевиков? А главное, где государство, которое вы собираетесь строить? Или мы опять будем ждать сорок и больше лет, пока немцы в очередной раз не придут на наши несчастные земли? Так они, в отличие от первого раза, здесь распоряжались почти три года, и все эти три года вы рядом с ними вертелись, но, насколько я знаю, никакого национального самоуправления создать вам никто не разрешил.
– Ну знаете, любезная Лариса Богдановна, – почему-то понизив голос и с опаской покосившись на входную дверь, продолжил мужчина лет пятидесяти, одетый в классическую тройку, в очках с поблескивавшей металлом оправой. – Вы уж давайте без этих ваших выпадов. Я, знаете ли, про них давно наслышан. Да, наслышан. Вы и сами, между прочим, почетный гость конгресса, хоть и опоздавший, вот и давайте без этих провокационных вопросцев. Перед судом истории мы с вами равны и отвечать будем одинаково. Мы, еще раз подчеркиваю, сделаем то, что должны были сделать давно. От имени всего народа Беларуси мы заявим о нашей независимости и от России, и от Польши. Всему миру, заметьте, заявим. Как бы ни закончилась эта война, мир-то останется. Да, может, с опозданием, но в том, поверьте, нашей, а уж тем более моей вины не было и нет. Независимость, госпожа Гайнюш, историческая категория, и ее обретение не всегда зависит от наших с вами желаний. Кстати, одной из составляющих независимости является ее констатация. Вот мы сегодня и запускаем этот исторический процесс. И, будьте уверены, за его запуск единогласно проголосуют все тысяча тридцать девять делегатов.
– Во-первых, Радомысл Ипполитович, я не ваша и вашей никогда не была. Позвали – приехала. Соскучилась, дура, по родным углам, хотя изначально чуяла: ничего хорошего из этой поездки не будет. На чужбине тяжко, а дома оказалось еще поганей. Трудновато мне понимать ваши замысловатые слова, а уж дела – так и вовсе бедная голова отказывается воспринимать. Ну да что там, пойдемте в зал, без вас не начнут. Что касается архива БНР, это не предмет пятиминутного разговора. Время покажет, когда и кому его передавать. Да и не уполномочена я решать такие вопросы.
Большие дела начинаются, как правило, утром. Минский драматический театр гудел, как улей, с половины седьмого. Перед входом развивались бело-красно-белые полотнища. На белой холстине вздувалось на утреннем ветерке приветствие делегатам Второго Всебелорусского конгресса, аккуратно выведенное темно-красной краской. Полицейские, бойцы краевой самообороны, солдаты недавно созданного белорусского батальона СД и еще какие-то почти дети с винтовками, одетые в странную серую форму, охраняли высокий съезд от народа, волю которого собрались сегодня решать.
Небольшой овальный зал с непривычно зияющей сценой постепенно заполнялся весьма разномастной публикой. Мешанина военных, полувоенных и гражданских костюмов мужчин только подчеркивала пусть и неброские женские наряды. Отдельной группкой сидели примолкшие и уставшие от муштры ребята и девчата из Белорусского союза молодежи в одинаковой, подаренной гитлерюгендом униформе. Стальмах что-то негромко объяснял четырем «союзовцам», которым выпала большая честь вместе с руководством приветствовать историческое собрание. В это время с их стороны в партер по ступенькам спустились фюрер белорусской молодежи Михаил Гранько и его заместитель Надежда Абримова. По команде Дмитрия ребята вскочили со своих мест, вытянули вперед правую руку и в одну глотку рявкнули: «Жыве Баларусь!» – «Жыве!» – так же серьезно ответили руководители. Эта рядовая сцена приветствия вызвала в зале бурные аплодисменты и одобрительные возгласы собравшихся. Чувствовалось, что большинству делегатов искренне хотелось верить в осуществление своих национальных мечтаний.
Люди, собиравшиеся в зале, все друг друга знали по совместной службе или работе в немецкой военной и гражданской администрации Вайсрутении.
– О, Павло, привет! Ну и як там восток державы поживает? – хлопал по плечам здоровенного мужика заместитель начальника круглянской городской управы Михаил Свиридов.
– Да ничего, пока живы, – озираясь по сторонам, нехотя ответил Михаилу коллега с Могилевщины. – Вот на съезд приехал, уже совсем, с пожитками и семейством, – добавил он почти шепотом.
– Что, и в самом деле так хреново? – тоже переходя на малый звук, с сочувствием спросил приятель.
– Куда хуже! Думаю, если так и дальше пойдет, большевики через неделю-полторы в Минске будут. На хрен все это затеяли, ты не знаешь?
– А бис его ведае. Видать, кому-то надо.
У самой сцены, тоже украшенной бело-красно-белыми полотнищами, огромным щитом с изображением герба Великого княжества Литовского «Погоня» и неизменным бюстом Гитлера, стояли архиепископ Филофей, ксендз Тутаринович и баптистский пресвитер Малий.
– А господин бискуп случайно не знает, примет ли участие в форуме германское руководство? – по-белорусски, но с сильным польским акцентом спросил католик.
– На вчерашний вечер этого пока не решили, и Его Высокопреосвященство митрополит Пантелеймон отрядил сюда меня…
– Извините, что перебиваю, – вмешался в разговор баптист, – я буквально полчаса назад перекинулся парой слов со спадаром Кипелем, он сказал, что господина фон Готтберга не будет, но Остроцский зачитает его приветствие конгрессу. Да это, господа, не главное. Вы слышали, Центральная рада планирует принять на конгрессе верноподданническое обращение к фюреру германского народа Адольфу Гитлеру и предложить нам всем его подписать?
– Мне думается, мы с отцом Фабианом вряд ли сможем сие исполнить без соответствующего благословения начальствующих.
– Вы абсолютно правы, ваша милость, – одобрительно закивал ксендз.
Гайнюш, войдя в зал, поразилась возгласам, с которыми люди узнавали знакомых, обнимались, что-то выкрикивали, громко смеялись. У нее в голове вдруг мелькнула странная, не к месту, мысль: «Вот так, наверное, когда-то собиралась наша шляхта на свои сеймы. Как давно не встречавшиеся знакомцы и побратимы». Как бы она ни сожалела о своем приезде в этот разбитый войной город, ей все равно было интересно и волнительно. Сколько сразу впечатлений, знакомств, встреч. «Каким милым и обходительным оказался муж Натальи Аресьевой, а сколько про него ужасных историй ходит! Врут, как всегда, люди. Наташа тоже умница, фанатичная белоруска, держится как героиня! А ей нелегко, муж приговорен и поляками, и большевиками к смерти, сына партизаны взорвали в этом же театре, когда охотились на Кубе, не сегодня завтра надо собирать пожитки и бежать на Запад. А на Западе нашему брату и в мирное время ох как несладко было, а нынче война!»
– Лариса! Гайнюш! – прервал ее раздумья знакомый голос. – Иди к нам. Да здесь мы, здесь!
В третьем ряду, почти в центре зала стояла Наташа с двумя незнакомыми женщинами, махала ей. Лариса обрадовалась и торопливо пошла к ним.
– Не замучил тебя зануда Остроцский? Ты на него не обижайся, он милый человек. Вот, девочки, знакомьтесь, – торжественно произнесла Наталья, – наша лучшая белорусская поэтесса Лариса Гайнюш, она к нам приехала их Праги!
В ладоши захлопали не только Наташины подруги, но и сидевшие рядом мужчины, которые встали и приветствовали ее.
Лариса смущенно раскланялась, присела и негромко спросила у Аресьевой: «И какой же спектакль мы будем смотреть, любезная служительница муз?»
– Да, наверное, последнее действие нашей скорбной трагедии, – так же тихо ответила ей создательница слов национального гимна.
– Наташа, я вот всех спрашиваю, зачем это сегодня стоило затевать?
– Не знаю я ничего, Ларисочка! Сама интересовалась, все молчат, включая моего весьма осведомленного супруга. Какая-то мистика, выходящая за рамки логики.
На сцену красиво и торжественно вышел президент Остроцский. Оркестр заиграл гимн. Собравшиеся встали и вдохновенно запели: «Мы выйдзем шчыльными радами / На вольны, родны свой прастор…»
Многим хотелось плакать от безысходности и жалости к себе и своей земле.
Глава 11
Вернувшись в Минск, Стефания долго оставалась под впечатлением от нечаянной поездки в Несвиж. За свой недолгий век она умудрилась объехать чуть ли не всю Европу, даже в далекой, многими вожделенной Америке прожила почти месяц в занудливой зажиточной семье баптистов.
Казалось бы, поездка как поездка, ничего особенного. Вон в Чехии или во Франции таких замков на каждом пригорке по паре. Да и вообще, до этого случая она не любила спонтанных поездок, неожиданных срываний с места. Раньше все шло согласно плану, было обдумано и сотни раз взвешено. И вот на тебе, полетела, запорхала, аж сама себе понравилась. А ведь бабушка всякий раз предостерегала: «Не смей себе нравиться, красота уйдет!» На всякий случай глянув в зеркало и убедившись, что все ее при ней, она засобиралась в институт. Первую пару она проспала, но идти все же надо. «Вот девки – сучки, даже не толкнули, подруги еще те!» У кровати, на полу, лежала небольшая книжка, с которой она вчера заснула, зацелованная: «Таямніцы Насьвіжскіх муроў”.
“Ты смотри, по-белорусски читать принялась, не к замужеству ли это? Кривляйся не кривляйся, а ведь было хорошо. И наши замки не чета замежным. – Она подняла с пола книжку и сунула ее в свою, как у всех юных особ, бездонную сумку. – Это они у нас, а не мы у них замки взрывали, хотя Скарга рассказывал, что наши города, замки и усадьбы мы сами и повзрывали. Что-то не звонит, краевед», – подумала она, запирая дверь квартиры.
А Скаргу в это время распекало начальство. Въедливый мент Стасик накатал рапорт, и его начальство, в порядке взаимодействия при проведении оперативных мероприятий, направило копию в контору. В рапорте указывалось, что задержанная неизвестная гражданка была передана старшему оперуполномоченному по особо важным делам капитану госбезопасности Скарге для дальнейшей оперативной разработки.
Начальство сначала бросилось выяснять, откуда у желторотого лейтенанта появилась такая высокая должность, до которой ему еще служить как медному котелку, и почему менты повысили его на две ступени в звании. Нашумевшись и наиздевавшись над салагой, выслушав аргументированные ответы, строго приказав незамедлительно докладывать о подобных эксцессах и уже выпроваживая из высокого кабинета, его вдруг остановили на самом пороге:
– Лейтенант, вы ведь выяснили, кто эта девушка? И где все, что полагается в таких случаях? Бумаги где? – спросил с кривой ухмылкой заместитель начальника отделения майор Хрюнкевич.
– Как только во всем разберусь, сразу донесение представлю. Нечего пока докладывать…
– А если нечего докладывать, тогда и к работникам внутренних дел нечего соваться. Мы – это мы, а они – это они. Запомни, лейтенант: гусь свинье не товарищ, о гордости чекиста не забывай.
– Есть, товарищ майор! В дальнейшим никаких контактов со свиньями! Разрешите идти, товарищ полковник? – обратился он к начальнику.
– Идите. Только на дружеские советы старших товарищей советую реагировать спокойнее, тем более когда советы дельные. Идите, идите, лейтенант.
За эти полчаса в кабинете начальника, казалось, с него сошло десять потов. Скарга чуял, как противная струйка стекала вниз по позвоночнику.
«Вот дурак, чего Хрюше надерзил, да еще при начальнике, он теперь на чем-то более серьезным меня подловит и отыграется. Черт! – Он глянул на часы. – Я же обещал утром позвонить Стефке!»
Телефон девушки был вне зоны доступа. Зона эта, в которую неожиданно проваливались вполне доступные и даже близкие люди, почти всегда вызывала раздражение звонившего, подбрасывая самые замысловатые сюжеты для разогретого чувствами воображения. Молодой человек, несколько раз выслушав бесстрастный ответ автоматической дамы, уже было собрался слегка обидеться, как СМС-сообщение вернуло ему доброе расположение духа: «Ага, Скарга, ты ревнуешь! Я на лекции!!!»
Встретились ближе к вечеру в незнакомой кафешке на главном проспекте города. Застаревшая вонь общепита, смешанная с запахами жареного лука и пригоревшего постного масла плавала прелюдией к позднему обеду. Людей в заведении было много, что говорило о его популярности и, возможно, качестве еды. Рассматривая замызганное меню, не менявшееся, судя по его ветхости, еще со времен освобождения Минска от немецкого супостата, Скарга думал свои лейтенантские думы.
Вечерняя несвижская посетительница передала весьма интересную информацию. Оказывается, году в шестьдесят восьмом из фамильной крипты Радзивиллов бесследно исчезли три саркофага. Ни костел, ни районные власти особого шума поднимать не стали. По линии МВД завели уголовное дело, которое шло ни шатко ни валко, а затем и вовсе прикрылось из-за рутинности происшествия и отсутствия хоть каких-то фактов. Чтобы пресечь пересуды прихожан Фары, исчезновение списали на естественные климатические обстоятельства. В том году весной случилось небывалое для здешних мест половодье, затопило не только подвалы местных жителей, но и крипту божьего храма, посему совет духовного и светского столоначалия принял мудрое решение списать все на стихию. Ветхие гробы вроде бы оказались размыты буйством вод, о чем и составили соответствующий акт.
Случай этот вскорости забылся. И вот на прошлой неделе бдительной гражданке Швед ее закадычная подруга пани Бригита, из старейших костельных активисток, по большому секрету поведала о странном госте, приехавшем к пану ксендзу из Польши. Польский пан был тих, никуда из дома днем не выходил, даже на службу, а ксендз стал раздражительным, по каждой мелочи кричал и злился, а главное – забросил своих собак, за неделю ни разу не подошел к вольерам, чего с ним никогда не бывало. Это бы полбеды, мало ли какие отношения у католических пастырей и их гостей. Но на днях пани Бригита забыла в костеле свою старую сумку, а в ней ключи от квартиры сына. Сынок жил в Барановичах один и, уезжая в командировку, – а работал он дальнобойщиком – оставлял ключи матери. Вот вернулся, а ключей нет. Мать голову сломала, вспоминая, куда могла их задевать, вспомнила и пошла, уже к ночи, в костел.
Небольшая калитка в массивной двери оказалась незапертой. Хотя большой амбарный замок и висел на положенном месте, продет он был в одну металлическую петлю, внутренний замок тоже оказался открытым.
«Может, отец Тадеуш по какой надобности в храме?» – подумала Бригита. Но храм был пуст. Это ей не понравилось. Найдя сумку и нащупав в ней связку ключей, она уже собиралась выйти вон, запереть дверь и позвонить в милицию, как услышала приглушенные голоса. Пересиливая страх, подошла к входу в крипту. Внизу горел свет. Разговаривали двое – ксендз и, видимо, его гость. Незнакомец по-польски объяснял отцу настоятелю, что сорок лет тому назад местные аковцы неправильно поняли приказ и уперли из склепа два саркофага. Того груза, что нужен был центру, там, конечно же, не было, и вообще те бумаги, за которыми он приехал, находятся на одном хуторе, а замок – самый заметный ориентир. Только какой замок, несвежский или мирский, не понятно. Крипту надо хорошо обследовать, может что-то найдется, возразил ему святой отец. Говорившие удалились в глубину подземелья, и глухое эхо съело звучание и их голосов.
Пани Бригита, не обозначив себя, вернулась домой и перебрала в памяти всех знакомых ей активистов польского национального сопротивления, в котором в годы войны, совсем девчонкой, участвовала и сама. Она знала всех, ее тоже все знали. Традиционно польское побратимство группировалось вокруг костела, и в совете костела она была далеко не последним человеком.
Вот такую странную информацию принесла ему пани Швед. Принести-то принесла, но что ему с ней делать?
«Вообще-то правильно тебя гнобит начальство, товарищ лейтенант, – разозлился на себя Скарга, – все у тебя через жопу: осведомители есть, но приватные, и по строгим законам ведомства от одного куратора другому они не переданы, зато информацию они сообщают, и с ней надо работать. Завтра сядешь и все приведешь в божеский вид. Надо разобраться в своих отношениях со Стефкой и все ей о себе рассказать. Тоже мне, гэбэшный Казанова выискался, вместо разработки перспективного источника, ты умудрился втюриться в него по самые уши. И теперь готов совершить должностное преступление и выгородить девчонку. Решайся, на лжи ничего путного не вырастет».
Теперь про «Армию Краеву». Ее давно нет, и бывших бойцов почти не осталось. С той войны почти век минул, глубокие старики доживают свое, предпочитая молчать и о войне, и о советских лагерях, через которые в большинстве своем прошли. Но польская молодежь запросто могла замутить какой-нибудь «подземны звяз». Что-то подобное с той стороны границы, как он слышал, имеется.
– Привет мыслителю! – вернула его в реальность Стефания, и деланая бодрость в голосе девушки насторожила Скаргу.
– Привет, – помогая снять куртку, он как-то привычно, по-родственному чмокнул ее в губы. – У тебя все в порядке?
– Ты что, ясновидец или мент? – обрадовалась его проницательности девушка. – Да, я немного расстроена. Позвонила мама, у нас умер дальний родственник, дядя Казимир. Странный и диковатый дядька. Хуторянин, одним словом. Мои все за границей, не помню, я говорила или нет, они дипломаты, и отец и мама, сейчас в Венесуэле. Надо ехать на похороны, а это где-то в Карелическом районе. Я на карте смотрела, получается, как раз в тех краях, куда ты меня везти собирался. Там еще деревня рядом, Варонча.
Вячеслав замер, словно готовясь к рывку из засады, и, набрав побольше воздуха, выпалил:
– Я – не мент, я – чекист, лейтенант государственной безопасности. – Выдав информацию, он замер, ожидая ответной реакции.
Девушка, сощурив глаза, внимательно смотрела на парня, словно пытаясь определить, серьезно ли он говорит, или найти во внешнем его облике какое-то подтверждение сказанному.
– О похоронах не беспокойся, я тебя отвезу, – осторожно добавил Скарга. – Когда тебе туда надо?
– Вот гад! – наконец выдавила с обидой девушка. – Ты военный! Хоть и сволочной, но военный! О, блин, невезуха! Что же ты сразу не сказал? Я бы тебя отшила при первом приближении, а теперь что делать? Гад, гад! – Она принялась колотить его капризно сжатыми кулаками в грудь. – Ну и гад!
– Стешенька, послушай, я, ей-богу, не хотел от тебя ничего скрывать, да и какое это имеет значение – военный, не военный?
– Для тебя никакого, а я бабушке слово дала! А тут лейтенант, да еще и жандарм. Небось и вся родня в этой гнилой конторе трудится? Ох, дура я, дура! – Девушка по-детски принялась кулачками растирать нахлынувшие слезы. – В кои веки влюбилась, и на тебе…
Посетители кафе, как весь падкий на скандалы народ, насторожились и подались ушами и глазами к их столику, ожидая скандала с пощечинами и битьем казенной посуды. Вячеслав и Стефания почувствовали это и, не сговариваясь, вышли вон из чадного зала.
Выяснение отношений они решили продолжить по пути на хутор почившего родича. Скарга забежал на службу, написал рапорт на три дня в счет отпуска, подписал у руководства. Сжав зубы, выслушал подколки Хрюнкевича, что для улаживания всех нюансов с молодицами трех дней может не хватить. Устно доложил тому же Хрюнкевичу информацию по странному гостю несвежского ксендза, получил добро на продолжение сбора информации без подключения пока местных товарищей. Когда майор в два-три, казалось бы, не относящихся к делу вопроса выяснил, зачем лейтенанту три дня отпуска, он демонстративно порвал его рапорт и снисходительно произнес:
– Скарга, даю тебе неделю на несвижскую разработку, заодно и с делами сердечными разберешься. – И уже серьезно добавил: – Только помни: чекисту с выбором боевой подруги ошибиться никак нельзя. Ошибешься – служба и жизнь, что для нас одно и то же, пойдут наперекосяк!
– Спасибо, товарищ майор, – вдруг расчувствовался Вячеслав, – вы уж меня за утренних «свиней» извините.
– Бросьте, лейтенант, свиньи – они и есть свиньи, – провожая подчиненного к двери кабинета, философствовал начальник. – Только подобных сентенций при полковнике Кирлюке больше произносить не рекомендую, он из ментов. Вот так, лейтенант, а когда удивляетесь, рот открывать не надо. Успехов.
На Стешкиного ухажера вышли поглазеть ее соседки по съемной квартире да три девочки с курса, пришедшие в гости.
– Все, девки, смотрины прошли успешно, меня дня два не будет, передайте старосте, – садясь в машину, не без гордости произнесла Стефания. – Поехали, чего красуешься, а то они тебя глазами сожрут.
– Рад, что ты успокоилась. Даю тебе слово: мои погоны нашей совместной жизни мешать не будут…
– Много ты в погонах понимаешь. «Погоны не будут мешать», ты хоть думай, что говоришь. Бабка моя – умница. Знаешь, что она мне ответила, когда я ей про наше знакомство рассказала?
– Может, со временем я и научусь читать твои мысли.
– Ага, сейчас, тоже мне, Мессинг выискался! Бабушка меня успокоила тем, что, оказывается, жандарм, или по-твоему гэбэшник, не военный. Таким образом, слова своего я не нарушаю, наши же отношения полностью зависят только от моей совести и твоей чести. Как у тебя насчет чести, Скарга? «Жизнь – Родине, честь – никому!» Ты знаешь, что это за слова?