Чёрный кот

Глава 12

В лесу еще пахло грибами, сухими травами, опавшей листвой и разогретой за день хвоей. Сухая узкая тропинка, протоптанная рядом с ухабистой проселочной дорогой, плавно петляла между вековыми деревьями старой пущи. Широкие колеса немецкого велосипеда уверенно катили вперед, к маленькому железнодорожному разъезду, не имевшему даже имени, а только цифровое обозначение, соответствующее расстоянию до ближайшей узловой станции, то есть до Барановичей. Пассажирские, а уж тем более скорые поезда здесь никогда не останавливались, только пригородный дважды в сутки слегка притормаживал, на недолгие три минуты и, дунув паром в гудок, напугав окрестное зверье, лязгнув сцепками, зашипев котлами, уносился к электричеству оживающих после войны городов.

Алена ехала не спеша, времени до поезда было хоть отбавляй, а тереться возле разъезда не хотелось. Сведения, которые она везла из леса в город, были очень важными и касались дальнейшей судьбы всех, так или иначе участвовавших в сопротивлении советской власти. Она пока не понимала, хорошо это или нет, свернуть активную работу, покинуть лесные лагеря, перейти на легальное положение, обустраиваться и ждать дальнейших указаний. Генерал Витушка с тремя большими группами партизан покидает Беларусь и через Польшу и Венгрию уходит в Западную Германию, а два отряда поменьше должны перебраться из Прибалтики в Скандинавию. За себя он никого не оставляет, всем резидентам велено дожидаться его инспекционной поездки в ближайшие месяцы.

Алена уважала своего командира и даже, как и другие девчонки, немного была в него влюблена. Он был для нее идеалом: мужественным, смелым, красивым, никогда не унывающим и убежденным в правоте своего дела. Говорили, что он иногда лютует, вон в Лугогонах приказал живьем двуручной пилой распилить ястребка, а остальным пленным и жителям лесной деревни велел на все это смотреть. Под Новогрудком по его воле партийного секретаря распяли на двери разоренного большевиками храма. Там тогда не только храм разорили, но и священника с семьей постреляли за помощь зеленым. Они аковцам помогали, а во время войны евреев прятали, говорят, евреи на них, как на пособников польских националистов, и навели. Вот зеленые, то есть наши, пришли и отомстили.

Она несколько раз просилась и у начальника контрразведки, и у самого генерала взять ее на операцию. Ей хотелось себя проверить, почувствовать в руках силу оружия. Ее хвалили за рвение, трепали по затылку, как несмышленого жеребенка, зашивали в подкладку исписанный специальными чернилами лоскут тонкой материи и отправляли в город. Иногда, вот как сегодня, давали заучить текст на память, а уже в Минске все переписать и передать Евгению Леонидовичу.

Да что там операция, когда в отряд ее приводили с мешком на голове! Чистый такой, черный мешок, как широкий чулок, с прорезями для глаз и рта. И еще заставляли переодеться и сменить обувь: ценным и незаменимым она оказалась связником. Уже почти пять лет ходила по тайным маршрутам и тропам. И вот сегодня шла она в последний раз своим привычным маршрутом: город – лес – город. Город тут был постоянной величиной, а вот лес часто менялся. Жалко, конечно. Что будет дальше?

Ей почему-то вспомнилось, как в марте сорок пятого привел ее Стальмах к ним домой, в Минск, выловив в районном детдоме. Она тогда чудом добралась из Кенигсберга до Богушевска, где должна была жить тетка Вера, на улице, возле самого озера. Про тетку и как ее найти часто рассказывала больная мать.

До войны жили они в уютной и богатой деревне под Слонимом, отец наставничал, дома, да и во всем селе говорили по-белорусски и по-польски, у них и школа была двуязычная. Не столько мать, сколько отец разбудил в ней любовь ко всему народному, самобытному, а с этой тягой к своему незаметно проснулась в душе настороженность, а потом и ненависть к чужому, которое всегда было злым и завистливым. Отца вскорости посадили в концлагерь в «Березе», как члена запрещенной компартии Западной Беларуси. Прихода Советов они с мамой ждали сильнее, чем пришествия Христа. Отец вернулся страшный, худющий, грязный и заросший. Но ничего, отмылся, отъелся, стал в деревне, а потом и в Слониме большим начальником. Хуже жить они не стали, только мама совсем разболелась, и они переехали к отцу в город. Алена уже училась в пятом классе, когда в январе сорок первого, ночью, забрали отца, теперь уже как буржуазного белорусского националиста. Их чудом не выселили в Сибирь.

Мама умерла перед приходом немцев, в начале июня. Обмывала, обряжала и хоронила ее она сама. Соседняя старушка, баба Маня, только помогала, говорила, что да как делать, а другие боялись приходить. Тогда запуган был народ, пожалуй, больше, чем при фашистах. А ей еще и тринадцати не было. В отцовских бумагах, которые хоронила от чужих глаз мама, нашла Алена письма от отцовского товарища Евгения из Минска. Бросила дом, свинью и кур продала соседям и подалась в столицу. Отцовский знакомый тоже сидел в страшной Володарке, но его жена ее приютила. Евгений Леонидович вернулся на второй день войны, когда в Минске начался большой драп советского начальства. Детей у них не было – так у Алены появилась вторая семья. А где ее родной отец, она и по сей день не знает.

Потом была оккупация. Папа Женя помогал всем: и красным партизанам, и польскому сопротивлению, и ксендзу Гандлевскому с его националистической партией, и белорусской самопомощи, и даже каким-то евреям из гетто. Зачем он это делал, она ни сейчас, ни тогда не понимала. Помнит только, как ей хотелось подпольной работы, но новый родитель гнал ее юношеские порывы поганой метлой, заставляя ходить в школу и помогать Антонине Александровне по хозяйству. Тогда она уехала летом к подруге в Столбцы, где вступила в Союз белорусской молодежи, и домой заявилась в серой униформе, довольная и гордая собой. Форму заставили снять, но относиться родители к ней после этого стали, как ей казалось, с уважением. И это был ее первый самостоятельный поступок.

Летом сорок третьего отец познакомил ее со Стальмахом и началась новая, полная тайн и конспирации жизнь, вернее, не жизнь, а подготовка к работе в подполье. Занимались с ней почти всегда индивидуально. Учили правильно ходить по улицам, чтобы все видеть и запоминать, незаметно уходить от слежки, оборудовать тайники и делать закладки, работать с рацией. Были занятия по минновзрывному делу, маскировке, ориентированию на местности, тайнописи, шифровке и оперативной фотосъемке. Все это делалось во имя будущей независимости родной Беларуси, но учителями у нее почти всегда были немцы.

– Стоять! – негромкий, но настойчивый голос вернул ее к действительности.

Алена затормозила, слезла с велосипеда, замотала головой по сторонам. В голове заскакали вразнобой самые невероятные мысли и предположения. Кто это мог быть? Лесовики? Ястребки? Какой-нибудь сброд из бывших полицаев? Аковцы? Ответ на этот, казалось бы, сложный вопрос мог быть только один: кто угодно мог сегодня прятаться в этом глухом лесу.

Потоптавшись минут пять на месте, не заметив никакого шевеления в молодом ельнике, Алена уже решила ехать дальше, как из-за могучей сосны шагнул человек в советской военной форме.

– Стоять, гражданочка. Кто вы и какого черта делаете в этом лесу?

– Ой, дядечка, а вы сами-то кто? Напугали меня до смерти. – А в голове как в порожнее ведро стучали безответные вопросы: «Кто он такой, советский или переодетый, на “вы” обратился, скорее всего роденец, но что его загнало сюда? Может, они меня от хутора ведут? Нет, не может быть, я бы заметила. Так, если советский, то должен быть не один. Шарь, шарь незаметно глазами вокруг. Чекисты поодиночке не ходят. Видишь, елки шевельнулись. Вон из-за сосны сапог и чья-то коленка в галифе высунулись».

– Гляди, какая говорливая! Ты еще у меня документы попроси предъявить, пигалица. Что делаешь в лесу? Отвечай на вопрос. – Красивый, молодой военный не спеша направлялся к ней.

– Так я это, на разъезд еду, к пригородному, мне надо до Барановичей, а там ночным в Минск, домой.

– А здесь что делала? – Темно-синие глаза внимательно и недоверчиво смотрели на девушку.

– Так я от родственницы дальней еду, вот, за продуктами мамка посылала, голодновато в городе. – Алена указала на плетеную кошелку, привязанную к багажнику.

– А документы у тебя есть, снабженец? – уже более миролюбиво, спросил военный.

– Есть и документы, и билет обратный, я его вчера вечером купила. Сколько там времени ужо? А то и опоздать могу.

– Успеешь к поезду, успеешь. Откуда, говоришь, едешь?

– Я ничего вам такого не говорила, а еду я с Завожанья. Там у старого кладбища тетка Текля живет с дядькой Константином, от них и еду. А документы – вот они. – Девушка немного отвернулась от офицера, расстегнула пару пуговиц и достала из-за пазухи завернутые в чистый носовой платок бумаги. Большие упругие груди попытались вырваться на свободу. Смущаясь, придерживая велосипед коленкой, девушка прикрыла свое богатство, застегнулась и отдала сверток.

Бумаги были настоящими, да еще и со спецотметками НКВД, удостоверяющими их подлинность.

После войны Евгения Леонидовича опять арестовали, но скоро освободили, восстановили в партии, зачли в партстаж пребывание в КП(б)ЗБ, наградили орденом Красной Звезды и назначили на высокую должность в Совет Министров республики.

За документы Алена не боялась, полдеревни видела, как она меняла нитки и иголки на сало, сыр и яйца. Никаких посланий при ней не было. Офицер с ее документами ушел за ельник и вскорости вернулся.

– Все в порядке. А Марнейко из Совмина вам кем приходится?

– Отцом.

– Так, понятно-понятно. Не страшно одной в лесу?

– А чего бояться, мир же. Я по чащобам не лажу. Да и тетка говорила, что спокойно в округе. Ну что, мне можно ехать?

– Можете, вот ваши бумаги. Только мое руководство приняло решение отправить меня с вами в качестве сопровождающего. Не так спокойно в этих лесах, как кажется. Меня зовут Егор, – берясь за руль велосипеда, представился мужчина. – Давайте-ка, садитесь на раму, я вас с ветерком докачу до станции.

Провожаемые негромкими возгласами и шутками невидимых весельчаков, они покатили навстречу своей будущей судьбе, увозя в город последний приказ неуловимого генерала Витушки о переходе всего белорусского сопротивления, состоявшего из очень разных людей, на спящий режим работы. Пестрым было это невидимое воинство, рядом с идейными, готовыми сложить свои головы за будущую свободу Радзимы бойцами, были и другие, далекие и от идей, и от морали. Агенты СД, немецкой военной разведки, полицаи и просто озлобленные Советами и войной люди – люди, переступившие некую невидимую черту, после чего возвратиться в привычный для человека мир было для них невозможно. Позже всех их назовут безликим словом коллаборационисты. А пока никто из них, включая самого генерала, не знал, что вся агентурная сеть абвера, с подачи любимца Канариса Рейнхарда Гелена, еще с зимы сорок пятого года постепенно перешла под американское командование и финансирование. Дружба бывших союзников, как и предрекали многие думающие люди, быстро закончилась. Да и как ей было не закончиться, когда с одной и с другой стороны из-под масок доброжелательности торчали волчьи клыки. На старые древки поспешно натягивались знамена новой борьбы. Но к ней оказались готовы не все.

Глава 13

Поминки по старому Саплице были недолгими: день выпал будний, и народ, немного посидев, повспоминав, поплакав, принялся разъезжаться. Скоро за столом остались только Казимир, трое его сыновей, жена Полина, Стефа со Скаргой и еще трое крепко выпивающих мужиков из соседней вымирающей деревни.

– Сильным хозяином был твой батя, – пошатываясь, поднялся с лавки один из них, – для земли ни себя, ни других не жалел. Многие наши колхозники зла ему желали, завидовали. Во всем завидовали: что в колхоз не пошел, земли своей не отдал, да и во всем другом. – Мужик махнул рукой, обвел всех мутными глазами. – Мой батька тоже не любил покойника…

– Ну а чего же ты на его подворье водку пьешь? – четко и внятно спросил Скарга.

– А ты кто такой? Мы тебя не знаем! – вступился за кореша коренастый мужик с почерневшим от «чернила» лицом. – Ты это, Федор, продолжай говорить, а то тут некоторые.

– Все, мужики, помянули деда – пора по домам, а то, я гляжу, вы уже не против и на кулачки встать. – Полина бесцеремонно взяла за шиворот двоих и вытолкала со двора. Третий поплелся за ними сам.

– Эй, поминальщики! Вот вам еще бутылка, и чтобы я духу вашего больше сегодня здесь не видела!

– Да, ловко ты их! – восхитилась Стефания. – Ну а вы, мужики, чего, хвосты поджавши, сидите?

– Слава богу, что сидят. С пьянью у нас обычно бабы разбираются, а коли мужик с мужиком – мордобоем и поножовщиной заканчивается. Тем, – мотнула она головой на уже запертые ворота, – без разницы, что дрова рубить, что людей.

Женщины принялись убирать со стола, дети – разбирать столы и навес. Мужчины, захватив бутылку, поднялись в верхний дом.

– Ну и хорошо, что Стефка решила замуж выйти, пора уже. Одна, бесхозная, в Минске – такое добром не кончается. Мужик ты с виду крепкий. Чем занимаешься?

– Служу.

– Другого ответа и не ждал, у них все там служивые. Только служба ныне дохлое дело, семью особенно не побалуешь. И почета никакого, иные еще и в спину плюнуть норовят, особенно милиционерам, сам видел. Хотя кому как. За себя я так скажу: служба – это не мое. Не могу я, чтобы надо мной кто-то стоял, наверное, отец так воспитал. Я сам себе голова. Вон, видишь, все, что кругом, – мое. И моему роду всегда принадлежало. Слушай, Вячеслав, а знаешь, предки наши по-соседски Мицкевичам морды били. А потом судились чуть ли не до смерти. Как раз тем самым Мицкевичам. Адам их знаменитый тут недалеко родился, в фольварке Заосье, от бедного шляхтича и богатой еврейки. А помер этот Адам в Стамбуле от холеры, собирая добровольцев для войны с Россией на стороне англичан. Тогда какая-то очередная война за Крым шла. Ну их, этих Мицкевичей, хотя «Пана Тадеуша» наизусть и по-белорусски, и по-польски знаю. – Казимир замолчал, будто обдумывая что-то очень важное. – Слушай, ты же почти мне швагер, то есть родня, притом не такая уж дальняя. Тебе можно доверять по-крупному?

– Доверие – дело скользкое, тем более чужому человеку…

– Какой же ты чужой, если ты жених моей сестры! Жених – это уже совсем близко к шлюбу. В некоторых семьях, если ксендз благословил, молодым и спать вместе разрешают. Хотя сегодня уже мало кто на традиции и запреты смотрит. Мы вон с Полькой на седьмом месяце венчались. Летом некогда было, работы невпроворот, до осени и дотянули. Или ты решил девке голову покрутить и кинуть? Тогда бы ты лучше к нам сегодня не приезжал.

– Ну вот при чем здесь наши со Стефой отношения и твое доверие ко мне? Ты меня первый раз видишь, я тебя впервой увидел, о каком доверии может идти речь? Хотя смотря что ты собираешься поведать. Может, в этой информации и секрета никакого нет.

– Не, и секрет, и тайна есть! Давай помянем деда, он меня в это дело втравил. – Казик наполнил рюмки, взял свою и, подняв лицо к небу, будто чокнувшись с кем-то наверху, попросил: – Батя и вы, дяды, подскажите, научите, дайте разглядеть человека! – И выпил.

Вячеслав выпил без ритуальных вопросов и просьб, только неожиданно для себя самого перекрестился.

– Ты схизматик? – заметив православное знамение, спросил почти швагер.

– У нас в роду с религиозной принадлежностью всегда были проблемы. Отца не стало давно, и он, скорее всего, был атеистом. Дед, царствие ему небесное, православный и говорил, что отца крестили дважды: сначала дед со знакомым попом, а на следующее утро бабушка отнесла к своему ксендзу. Сама бабуля и все по ее линии – католики, дядька по папиной линии и его жена тоже католики, мама – униатка и никакой другой церкви не признает. Меня в младенчестве крестил униатский батюшка, а в десятом классе я сам пошел и покрестился в православном монастыре в Польше.

– Ох и чудны твои дела, Господи! В Польше – и в православие! А ты знаешь, что Стефания католичка?

– Еще бы, она это чуть ли не в первую минуту знакомства выдала как броню своей невинности.

– Ты зря иронизируешь, для нас костел и Бог значат очень многое. Всегда должно быть время для молитвы и тишина для души. – Казимир немного помолчал, принял решение и решительно продолжил: – Давай, я тебе покажу некоторые бумаги, а ты их оценишь, как эксперт. Ты же служивый, сестра говорит, несвижский хлопец, да еще и любитель истории. Так?

– Ну!

– Давай разливай, а я сейчас вернусь.

Новый дом нового хозяина окрестностей был выстроен основательно, в псевдоклассическом стиле малой шляхетской усадьбы, с двумя колонами, боковыми флигелями и небольшой мансардой. Они с Казимиром расположились на широкой террасе с раздвигающимися стеклянными стенами и причудливо выкованной мебелью.

Вячеслав разлил водку и только сейчас заметил, что пьют они какой-то янтарный напиток с приятным запахом и вкусом.

С террасы открывался захватывающий вид на окрестные поля и перелески. Он насчитал пять перспектив, до сплошной линии горизонта. «Вот это да! Словно в горах!»

– Что, швагер, любуешься? Любуйся, мы, в отличие от городских, за погляд денег не берем. Согласен, брат, красиво тут! А чего же ты хотел – Литва тут свой начаток брала! Для меня и для детей моих это не ахи-охи заоконные, а часть моего личного мироздания. Ты бы видел, какие здесь восходы! А какие звезды на Рождество! Батька, того не зная, вон какое мне наследство оставил! – Казимир повел вокруг рукой. – Ну что, налил? Молодчина! Давай-ка за красоту Божью!

Выпили.

– Вот смотри, первая чертовина. – На чистом конце стола он разостлал ломкий от времени лист толстой пожелтевшей бумаги.

Вячеслав весь сжался, ему показалось, что это его бумаги из дедова тайника. Поставив рюмку, он шагнул ближе и с облегчением выдохнул обжигающий бронхи воздух. Это были какие-то старинные чертежи.

– Ого, да это, по-моему, Несвижский замок! – На смену удивлению пришло искреннее восхищение. – Видишь, их орел с трубами. Постой, ни фига себе, тысяча пятьсот пятьдесят первый год!

– Ну и ценная эта бумага?

– Думаю, очень. Возможно, это оригинал чертежей замка, возведенного на месте замка тринадцатого века. Если найти все листы, можно разгадать все тайны Радзивиллов.

– Так, хорошо, господин эксперт. А вот это что такое и какая таким бумагам цена? – Хозяин дома, словно заправский фокусник, положил радом с листом толстую тетрадь в черном кожаном переплете.

Вячеслов без особого интереса взял в руки, раскрыл. На первом листе посредине было выведено поблекшими от времени чернилами: «Журнал учета оперативных донесений разведки Новогрудского округа Армии Краевой». Тетрадь была исписана красивым убористым подчерком по-польски. Записи, скорее всего, относились к действиям польского сопротивления в здешних местах во время прошлой войны.

– Знаешь, это тоже, по всей видимости, интересный документ, – перелистывая страницы, стараясь вырвать глазами хоть несколько фраз на подзабытом языке и понять их смысл, произнес Скарга. – Конечно, не чета первому… Постой-постой, – Вячеслав даже присел на кованый стул, – а вот это действительно интересно! Очень интересно! Хреново, когда не знаешь языка, да еще его забудешь. Слушай, Казимир, – оторвавшись от гроссбуха, он поднял на собеседника взволнованное лицо, – дай мне, – он на секунду запнулся, прикидывая, за сколько может осилить документ, – на недельку этот талмуд. Хочу сам прочитать и одному знающему человеку показать. Ты не сомневайся, верну обязательно.

– Да ладно, родственник как-никак, бери. У меня добра этого целых три сундука. Поляки, когда после войны смывались на запад, моему деду на сохранение ящики оставили. Денег дали. Обещали вернуться, да, видать, перемерли или перебили их, да и времени прорва минула – так и не пришли. Ты лучше прикинь, за сколько это можно продать, мне эти военные и княжеские тайны ни к чему, мне вон трактор новый купить надо, навесное оборудование к нему. – Хуторянин замолк, сел рядом на кованый стул, потянул к себе бутыль, не спеша налил рюмки, одну пододвинул швагеру, тяжело вздохнул.

Вячеслав замер, дожидаясь от собеседника принятия некоего важного для него решения.