Чёрный кот

Проснулся Стальмах от боли в руке, которой он что есть силы лупил по давно не беленной трубе остывающей печки-лежанки.

«Что за херня мне снится!» Чертыхаясь, он потянул на себя сбившееся в ногах одеяло. В еще по-зимнему темной хате становилось прохладно. Где-то сбоку в темноте в три голоса храпели приехавшие с ним полицейские. Остатки кошмара медленно отпускали сознание, возвращая к не менее кошмарной реальности.

Инспекторская поездка специального уполномоченного гебитскомиссариата по делам молодежной политики Вайсрусии в Новогрудский и Несвижский поветы проходила в обыденном режиме. Чтобы не связываться с заправкой автомобиля, его оставили во дворе местного отделения СД, пересели в удобные легкие возки, которые, как ни странно, еще умели делать местные мастера, и поехали по окрестным селам и хуторам. Молодежь в деревнях еще оставалась. Ни немцы, ни партизаны, ни аковцы так и не смогли загнать всю белорусскую молодежь в ряды своих сторонников и растащить ее по рабочим бригадам, лесным отрядам и войсковым отделам. Хлопцы и девчата в западных районах предпочитали держаться своего хозяйства и на любые посулы глядели косо, а в лес предпочитали ходить только за грибами. Тогда молодняк стали угонять силой.

Негромко за стеной хлопнула входная дверь. Николай поежился под одеялом, представив белые клубы мороза, ворвавшегося в человеческое жилье.

«Надо вставать, себя не перележишь, а хлопцы пусть еще поспят, досталось им вчера. Хорошо хоть все обошлось, все живы и здоровы». Стараясь не шуметь, он оделся. Глаза быстро привыкли к серому полумраку. Вытащив из-под подушки пистолет, сунув его в кобуру и прихватив легкие меховые сапоги, вышел в переднюю комнату крепкого пятистенка. Справа над столом подслеповато горела керосиновая лампа. Женщина, худенькая, бесцветная, одетая во все серое, беззвучно сновала у прогорающей печи. За столом сидел сумрачный хозяин в самодельной меховой безрукавке и курил ядреный самосад. Табачный дым причудливыми сизыми пластами стлался по комнате и, лениво потанцевав перед пышущей жаром печью, бесцветно нырял в ее красное от раскаленных углей жерло.

– Добрага ранку гаспадар! – Дмитрий присел на табурет, стоявший в торце стола, натянул немного усевшие от сушки сапоги. Сапоги были необычные для этих мест и достались ему по чистой случайности еще в Германии. Тонкая, хорошей выделки кожа, прочная, почти непромокаемая колодка, а главное – внутри мягкий, переливающийся, как золото, рыжий мех. Какие только деньги ему за них ни предлагали!

– Хай сабе и вам буде добрым, гаспадин хароший, это утро, – отозвался хозяин, сворачивая новую самокрутку. – Только с того канца у веску ноччу чужыя приходзили, добра да нас не дайшли. С крайку хаты тры абрабавали и згинули у свое лесе. Галовное вас нихто не шукав. Можа посчитали, што вы далей на Баяры праскочыли. Ужо очень вы у мостка нашумели, кали да нас ехали. Хорошо хоть никого из лесных не зацепили. С кем хоть воевали, видели?

– Да кто ж его знает. Из леса по нам пальнули раза два, ну и мои хлопцы из пулемета полоснули в белый свет как в копеечку. Не те у нас силы, чтобы с бандитами воевать. Хорошо хоть пулемет на втором возку приспособили.

– Можа, и хорошо, а можа, и плоха, хто ж его угадает. Што вы ета, гаспадин хароший, па нашым гминам челнакуете? Кали не секрет…

– Да какой тут секрет, по школьным и молодежным делам ездим. Школы проверяем, с учениками и наставниками встречаемся.

– Так это, няма ужо у нас школы, хоть и веска большая, а школу запретили, давно, еще той весной. Одну зимку детки только и поучились. Говоруть сам Кубе, каторага потом забили, разрешение дал. И наставник у нас хароши был из суседней деревни, а наставницей – жонка яго из нашых. И школу справную ещо при польском часе грамадой построили. Школа, она, конечно, осталась, а наставников побили. Хлопца – красныя, а жонку ягоную «крёвцы» з сабой звяли. Де яна сейчас, нихто и не знает, – на удивление быстро и громко выпалила хозяйка.

Проговорила, увидела неодобрительный взгляд мужа, смутилась и опять уткнулась в свою печь.

– Во-во, ты там, это, яешню лучше смажь.

– Погоди хозяюшка, там у нас в мешках где-то кусок сала должен быть и хлеб, – вспомнил Дмитрий.

– Не беспакойся, гаспадин хароший, – перебил его хозяин, – твой куляметчак, как спасть идти, мне продовольствие выдал. Аж неяк не ёмка, у певы раз улада нас кормить, а ня мы уладу. Во трымайце ручник, жонка праздничный отжалела.

Стальмах прошелся по комнате, расхаживая сапоги, перекинул через шею протянутое полотенце, умылся. Надел полувоенный френч с большими накладными карманами, поправил под ним кобуру с надежной небольшой «Береттой», так что со стороны ее было почти не видно, сел за стол.

– Ну что, гаспадин хароший, можа, по чарочке, чтобы день не дарма прошел? – не то спросил, не то предложил хозяин, доставая из-под лавки пузатую бутылку.

– Да нет, спасибо, с утра не с руки. Да и со школьниками, если с ними не пил, разговора не получится. Может, вечером, если заночуем, то и по чарке не помешает. Сами гоните?

– А то ж. К нам у краму гарелку давно ужо нихто не возить. Как бы не дедавы рецепты, ужо б давно запаршивели. Ну, няволить не могу, а сам па звычаю келишак апрастаю. На двары зимна, ня выпьешь – скалеешь. Ну, хай вам памагае пан Бог!

Хозяин выпил, отставил бутыль под образа. Отломил кусочек хлеба от большой краюхи и вопросительно уставился на гостя, как будто тот мог дать ему ответы на все мучащие его крестьянский разум вопросы.

– Извини, хозяин, как вас зовут? Меня – Дмитрий Иванович.

– Андреем Опанасовичем зовусь…

– А детки ваши где? – пододвигая к себе только что поставленную на стол хозяйкой сковороду, спросил как можно непринужденнее Дмитрий.

Хозяева переглянулись и дружно засопели.

– Дык нету дятей, – наливая себе еще рюмку, ответил хозяин, – сышли ободвы. И дочка и сын. Дочка еще перед советской оккупацией в райцентр учиться на медичку подалась, а по войне завербовалась на заработки у Няметчыну. Сын, после таго як школу закрыли, усе у Баяры бегал учиться, а потым как-то пришел в шерай форме, сказал: «Все, батька, нада бороться за независимую Беларусь, без немцев и Советов!» И папер у нас формировать отдел какого-то молодежного союза. А тут тых беларусов што кот наплакал. Кругом больше все католики и паляки. Ну, чалавек, можа, с восем насобирал, невзабаве проводник их старший приезжал на подводе и хлопцам и девкам тожа форму выдау, прамовы всяки говорил. А через мясяц пришли з лесу, спачатку «акавцы», вызвали сынка нашага ночью на двор и хорошо так адлупцавали, с няделю адлеживался и па друзьям прятался. Потом пришли «Советы», те днем пришли, всю деревню согнали, нашего Мишу и дружков его у амбара поставили…

– Они дурнев этих несмышленых сначала в пустой школе побили, крепка отмордовали, – перебила мужа хозяйка, – а што им, многа надо, дети же совсем.

– Так побитых поставили у стенки и именем советского камсамола, которому, значит, эти хлопцы изменили, приговорили их к расстрелу. А нихто з их про той камсамол ничого и ня чули. Ды и не было у нас камсамолии. Не успела яна взяться в наших местах. У нас дети па кастелам и царквам ходили, а не па чырвоным сходам.

Ихни камандир говорит, хто дабравольно одкажется от ихнега саюза и вступить в партизанский отряд, как биться за советскую уладу, таго памилують как заблудших. Чалавек шесть выйшли, а наш Мишик, ягоны сябр и яще одна дзяучынка засталися ля стенки. А тым, кто вышел, дали винтовки с одним патронам и заставили стрелять у нашых дятей. И что ты думаешь, гаспадин хароший, стреляли дети у дятей. Ну, пастраляли и зышли у лес, паабяцали, если еще какая маладежная суполка в вески образуется, папалят нас усих разам з хатами.

Але ж Бог литасны и хлопчыка нашага не забили, хоть и две кули у яго трапила. А мы яго ужо абмывать пачали, а ен ачуняу. Ноччу завезли у Навагрудак. Ен там у госпитали паляжау пайшоу вучицца у гимназию, а зараз и ня вяведыем дзе. Нехта кажуць бачыли яго сярод конникау Рагули. Только мы маучым про гэта, на могилку пустую ходзим, каб гэтыя черти з лесу не даведалися. Табе вот рассказали, как ты есть власть.

Хозяин тяжело вздохнул, потер давно не бритую щеку и принялся крутить очередную самокрутку.

– Вы, гэта, ешьте, а то простыне яешня. Ешьте. Тольки вот гляжу я на вас и думаю, што ж з вами, хопчыки, далей будзе? Пруть жа раденцы зноуку да нас. И кали ужо их германец не здолиу, то что вы со своими пукалками зможите? – Хозяин закурил и налил себе еще. Подумал, взял порожнюю граненую стопку, зачем-то подул в нее и туда тоже налил.

– Снедали бы вы и патиху ехали вун у Цырин, пакуль светла. Там какой-никакой гарнизоны ёсць, – нарушила затянувшееся молчание хозяйка, подсаживаясь к столу. – Паршывыми нас всех эта война зрабила, и веры ни до каго не осталось. Рассветет, вон хто возки ваши у нас у двары убачыть и пабягуть да лесу. И што там будзе далей, аднаму богу ведомо. Вун у Варонче, тут ад нас недалека, прышли на супраць ночы перад первым маям год таму к панам Чарновским партызаны, тама тольки одни жанчыны были, адна з их тяжарная з сваим хворым мужам, ну еще и убогий калека сляпый. Прышли эта, пасядели, паели, гарэлки гаспадарскай попили, дверы падперли и спалили маентак разам з жыльцами. Ти то жывыми людей и спалили, ти то спачатку пастреляли, только калеку выпустили, ты, говорят, уже и так слепотой наказан за свое буржуйство. А баб и дятей варанчанских заставили салому и сухие голье насить как б буйней гарела. Так што беражысь-ка ты, гаспадин…

– На вон кульни чарку, халера яго ведае, як тый дзень пройде, – поддержал жену хозяин, – и послушай женщину, завтракайте и зъезжайте, бо ни школяров, ни учителей у нас нет, а та молодежь, что осталась с вами, говорить добровольно не станет. Бо им тут жить.

Стальмах послушал совета, и тихо, без лишнего шума, на рассвете они выехали.

Настал ясный зимний день. Отдохнувшие за ночь кони бежали охотно, весело пофыркивая. Яркое солнце, не спешившее вылезать из-за темного, в белых шапках леса, снизу подсвечивало причудливую вязь подернутых инеем ветвей столетних берез, росших по бокам старинной дороги, что вела к первой столице Великого княжества Литовского. Переплетенные вверху ветки горели нежным розовым светом, создавая таинственную картину забытой рождественской сказки.

Дмитрий, удобно устроившись в возке, смотрел на нерукотворные узоры, летевшие над ним словно в каком-то волшебном кино.

«Господи, Господи, великий и всесильный, которого я не знаю и чье имя вспоминаю предательски редко! Что, Господи, будет завтра, да что там завтра, что будет с нами за следующим поворотом? Ты знаешь, Боже, не хотел я этих метаний, не искал службы ни у этих, ни у тех, готовых истребить весь тобою созданный мир. Спроси меня сейчас, зачем и во имя чего еду я в этих санях? С надеждой на какое будущее говорю красивые слова забитым и не всегда сытым пацанам? Что их ждет впереди? Что они смогут сделать во имя наших призрачных идеалов свободы и национального воскрешения страны? Да и нужно ли большинству людей воскрешение мифической страны, требующее все новых жертв и новой крови? Случись мне сегодня погибнуть, кем я останусь в людской памяти? Да и есть ли она, эта память?

Победят Советы, а, похоже, они победят, хоть немцы и талдычат последнее время о каком-то сверхоружии. И будет тебе и память, и следствие, и приговор! Так что лучше уже без всякой памяти: решил идти этой дорогой, так не виляй. И чем больше твои воспитанники натворят дел в тылу Советов, тем лучше. Твоими мозгами и чужими руками закладывается большое дело новой войны с Советами. А потом, чем черт не шутит, может, именно твои воспитанники или их дети когда-то добьются этой самой независимости. Чего ты себя терзаешь? Чего свои мечты сам же и топчешь? Ты сеятель, и совсем не обязательно, что именно тебе доведется жать посеянный тобою хлеб».

Скрипел снег под полозьями, тишина и покой медленно таяли белыми облачками дыханий людей и животных в прозрачном, почти стеклянном морозном воздухе блестящего, искрящегося солнцем дня. Ослепляющая зимняя сказка была такой же зыбкой и временной, как мечтания романтиков, рискнувших на свой страх и риск воскресить былую мощь своей Родины, воскресить во что бы то ни стало, любой ценой, не гнушаясь замараться кровью и службой очередным оккупантам родной земли.

Горел розовым пламенем пожара и крови холодный зимний восход сорок четвертого года, последней его зимы на родине. Но ни Стельмах, ни его подопечные этого не знали и не хотели знать, они ехали, мерзли, мокли, получали из-за угла пули, осипшие, выступали на митингах и ехали дальше, уверенные в том, что их слова о воле, независимости, справедливой войне за родное и милое сердцу останутся в сердцах слушавших их мальчишек и девчонок. Как это ни наивно сегодня звучит, они верили в свою правоту.

Новогрудок встретил их своей повседневной обыденностью. Только хорошо укрепленные посты на въездах в город и патрули на улицах свидетельствовали о войне, следы которой старательно заметали февральские метели. Бургомистром в городе служил однокашник Стальмаха Николай Буляк, слегка полноватый, кряжистый мужчина лет сорока, молчун и трудоголик, родом из-под Любчи. У немцев он в передовиках не ходил, разнарядки на отправку молодежи в Германию хронически недовыполнял, по хлебозаготовкам и другим поборам особенно не усердствовал, но зато городское хозяйство вел исправно и показательно. Все у него работало: и почта, и больница, и школа, и педагогическая семинария, даже конная гвардия своя была, как в шутку называли эскадрон Бориса Рагули, сформированный с разрешения и под патронажем самого фон Готтберга.

В городскую управу и направились столичные визитеры.

– О, гляди-ка ты, живой! – вышел из-за стола навстречу Дмитрию бургомистр. – А мне тут с утра докладывают, под Баярами вчера минские полицаи на партизанскую засаду нарвались и все полегли. Ну, здорово, братка! – И они обнялись.

– Как видишь, живой и на тот свет пока не собираюсь. Однако к тебе вести быстрее, чем телефонограммы, бегут. Откуда знаешь, что нас обстреляли?

– Так я тебе все и рассказал. Эй, хлопцы! – крикнул в приемную хозяин кабинета. – Вы там сварганьте нам перекусить со столичным гостем. А ты давай, садись на диван и рассказывай минские новости. Какие у вас там сплетни ходят, какой настрой у начальства. А главное – с какого ты перепугу решил в нашу глушь наведаться?

– Знаешь, Коль, я тебе внятного ничего и не скажу. Из Минска выезжая, знал, зачем сюда еду, даже план у начальства подписал. А в Несвиже побыл, в деревни да хутора наведался – и уже не знаю, какого я черта у вас колешу, смерть искушаю. – Стельмах встал с допотопного, на удивление крепкого дивана, подошел к двери кабинета, аккуратно затворил. – Не знаю, Николай, все в одночасье в растопырку встало. Хрусть, и все.

– Ну и утешил старого товарища! С чего это столько пессимизма в голосе? Где мой боевой друг Стальмах, неутомимый борец за национальное будущее родной Беларуси? Куда девалась уверенность в завтрашнем дне у белорусского Геббельса?

– Коля, перестань ты ерничать! Ты, что не видишь, что кругом творится. Немцы все метут и отсылают домой, им уже не до восточных территорий, фронт вон на Проне стоит. Про минские новости спрашиваешь? Пожалуйста: наши умники, чтобы перед фон Готтбергом или еще перед кем в Берлине прогнуться, решили всемирный конгресс белорусов этим летом провести. Я понимаю, в сорок первом или сорок втором такое можно было затеять, и то при условии самоуправления и возможности национального возрождения наших земель. Сейчас-то зачем? Тут самим впору чемоданы собирать. Зачем, скажи мне, перед приходом Советов всех своих сторонников светить? Они что, не понимают? Это же лютая смерть! Вот тебе и столичные новости. Еще вон жидов со всей Европы к нам свезли, лучшего места, где их перебить не нашлось. И били бы их с прибалтами и хохлами вместе. Нет, они заставляют наших пацанов из СБМ в полицию вступать, а затем отправляют в белорусский батальон СД. Винтовку в руки – и на акции. Они же дети совсем, двое руки на себя наложили. Вот такие у нас невеселые новости. А ты, гляжу, – перестав ходить, присел на край дивана Дмитрий, – как крот тут окопался, кругом чистота, порядок, ремонт торговых рядов затеял. Что, из Новгородка немцы бежать не собираются?

– Отчего же не собираются? Собираются. И барахлишко экспроприированное отправляют в свой фатерланд. И я за добрым примером тоже адресок заимел и кое-что туда перекидываю. И тебе, Дима, советую. Вот так. Не думаю, что союзники дадут советам Неметчину полностью забрать, она им еще пригодится, а если она пригодится, то и мы на что-нибудь сгодимся. А пока будем крепить великий немецкий порядок в одном отдельно взятом повете. Да и на съезд белорусов я поеду, может, сейчас это и блажь, а вот в будущем, уверен, пригодится. И оценят это не только немцы, поверь моему чутью.