Кайкейи

Глава 1

Я родилась в полнолуние, под благоприятным созвездием, в самом святом из всех святых мест… Много же пользы это мне принесло!

В Бхарате, где боги исправно откликались на молитвы и вмешивались в дела смертных, обстоятельства моего рождения сулили большие надежды. Моему отцу это было безразлично: его заботило лишь то, что несколькими минутами позже под теми же счастливыми звездами появился на свет мой брат Юдхаджит. Поскольку Юдхаджит был мальчиком, он, независимо от порядка рождения, становился наследником царства Кекайя. Я же была всего лишь будущим приданым в полсотни прекрасных лошадей. При каждой последующей беременности моей матери отец приносил жертвы богам, прося сыновей. В ответ он получил еще шестерых здоровых мальчиков – залог будущего процветания.

Жители Бхарата часто винили отца в моих грехах, как будто женщина не может сама отвечать за свои поступки. Он не был безупречен, это я охотно признаю, но при всех своих недостатках горячо любил сыновей, играл с ними в тронном зале, нанимал им лучших во всем царстве наставников и дарил пони, чтобы мальчики выросли искусными наездниками.

Если на нем и лежит какая-то вина за мои действия, то она только в бездействии.

Я почти не помню случаев, когда мы с ним обменивались хоть парой слов, и уж тем более – когда он сам изъявлял желание поговорить со мной… за одним-единственным исключением.

Мы с братьями играли в прятки в широком поле за дворцом, и была моя очередь искать. Я стояла зажмурившись, пока смех братьев не затих, и открыла глаза только тогда, когда досчитала до двадцати. И тут же заметила какое-то шевеление возле конюшен.

Я стала медленно подкрадываться к тому, кто там спрятался, зная, что с каждой секундой он будет нервничать все больше, и обдумывая, как бы ловчее его схватить. Вряд ли это был Мохан, который на три года младше меня. Он был маленького роста, не очень-то проворный и знал, что мне его поймать нетрудно. Шантану, что постарше, рос быстроногим, как олень, но ему я могла попытаться подстроить ловушку, загнав к дворцовой стене. Если же это Юдхаджит, то его догнать почти немыслимо, разве что…

Шантану выскочил из-за конюшни. Я с воплем кинулась в погоню, чувствуя, как бурлит в жилах кровь. Но, уже пролетев вслед за ним мимо здания, остановилась. Кажется, я только что заметила какое-то движение? Обернувшись, увидела Юдхаджита, прижавшегося к дереву, и мое лицо расплылось в широченной ухмылке. Должно быть, это он вытолкнул Шантану из их общего укрытия, чтобы меня отвлечь.

Я развернулась и погналась за Юдхаджитом вокруг конюшни, понимая, что по прямой мне его ни за что не догнать. Он свернул за угол, скрылся из виду, и тут же из-за стены донесся придушенный крик. Еще секунда – и моя нога запнулась о чью-то худосочную лодыжку, я повалилась на кучу сплетенных тел, и Юдхаджит оказался прямо подо мной.

– Попался! – крикнула я, задыхаясь. Кто-то, кажется, Шантану, застонал. Я скатилась на твердую землю, спросила со смехом, не знают ли они, где Мохан, и тут увидела, что ко мне приближаются чьи-то ноги.

Я села, искоса глядя на стражника. Знала, что моя белая курта вся перепачкана грязью и травой и коса растрепалась, но это меня не слишком смущало.

– Юдхаджит, вставай, – прошипела я.

– Вы двое, – сказал стражник, ткнув подбородком в нашу сторону. – Раджа желает поговорить с вами немедленно.

Я поднялась на ноги.

– Потом доиграем, – сказала братьям. – Вы идите, а я пока поищу Мохана.

И уже повернулась, чтобы уйти, но стражник меня окликнул.

– Юврани Кайкейи, раджа хочет видеть тебя.

Я обернулась и изумленно посмотрела на Юдхаджита. Тот лишь плечами пожал.

Мы за стражником шли ко дворцу, и каждый шаг казался мне тяжелее предыдущего. Наверняка что-то случилось, если отец зовет меня к себе. Но если я чем-то прогневала его, то зачем ему понадобился Юдхаджит?

Мы приближались к тронному залу, и я уже еле волочила ноги по камням, пока стражник с Юдхаджитом уходили все дальше и дальше вперед. В конце зала стражник повернулся и с сердитым видом дождался у закрытой двери, когда я подойду, а затем отточенным движением распахнул ее.

Юдхаджит вошел первым, а я замешкалась на несколько секунд, прежде чем шагнуть за ним в мерцающий свет коридора. Брат чуть повернул голову, когда я подошла ближе. Свет факела отбрасывал причудливые тени на его широкий лоб и узкий нос. В его темно-карих глазах мелькала тревога, а губы были сжаты в тонкую линию, и не оставалось сомнений в том, что это жутковатая копия моего собственного лица.

Я двинулась дальше на шаг позади и украдкой, боясь привлечь внимание, разглядывала помещение. Во время пиров этот зал с высокими потолками заполнялся рядами столов и толпами людей, и тогда его пещерная глубина вовсе не казалась такой давящей. Сейчас, без этих приготовлений, вокруг лежали длинные тени деревянных колонн, а резные изображения быков, змей и длинноклювых птиц, которые всегда так забавляли моих младших братьев, растворились во мраке. При виде огромных потрескивающих чаш с огнем, установленных отчасти для того, чтобы обогревать весь зал в зимнюю непогоду, а отчасти, подозреваю, для устрашения гостей, я почувствовала себя еще меньше, чем обычно.

Отцовский трон был вырезан из темного дерева – в строгих линиях, без всяких украшений, как и человек, восседавший на нем. Поглаживая бороду одной рукой, отец неподвижно смотрел в ближайшую чашу, тяжело нахмурив густые брови. Несмотря на жар пламени, по коже у меня бегали мурашки, и я старалась не дрожать.

Через несколько минут Юдхаджит, терпеливый ровно настолько, насколько может быть терпеливым двенадцатилетний мальчишка, выпалил:

– Зачем ты позвал нас сюда, если собираешься сидеть и молчать?

Раджа Ашвапати поднял на него глаза, словно до сих пор не замечал, что мы здесь. Меня, прячущуюся за спиной брата, он не удостоил и взглядом.

– Ваша мать… – начал он. Я оглядела комнату в поисках мамы, но ее нигде не было. Она тоже не принесла бы с собой много тепла в эту комнату, но все же мама редко бывала такой холодной, как отец. Он открыл рот, закрыл, снова открыл, а потом сказал:

– Вашей матери пришлось уйти. Она не вернется.

При этих словах Юдхаджит рассмеялся, а я вздрогнула. И пожалела о том, что мы не узнали эту новость от стражников, не на глазах отца – тогда я могла бы сказать брату, что это не розыгрыш. Разве он не видел, как отдалились друг от друга наши родители, как легко они срывались, как трещали по швам их отношения? Но мой брат, сиятельный наследник, сказал:

– Мы уже не маленькие, чтобы так шутить с нами, отец. Мама – рани. Царица не может так просто уйти.

– Кекайя больше не царица, – сказал отец и впервые отыскал меня взглядом.

– Почему?.. Что?.. – Плечи у Юдхаджита поникли. – А кто же будет?.. – Он запнулся, видимо, не в силах описать то, что делала наша мать.

Отец вздохнул.

– Кайкейи, как юврани, будет постепенно брать на себя часть обязанностей царицы, пока ты не подрастешь и не женишься.

Я прикусила язык. Рот наполнился металлическим привкусом крови, и мне пришлось сглотнуть, пока она не испачкала зубы. Я совершенно не представляла, как буду нести все обязанности матери, да и желания такого у меня не было.

Юдхаджит взял мою руку и сжал.

– Мама непременно вернется, – сказал он. – Она нас так просто не бросит.

Раджа покачал головой.

– Она сказала, что никогда не вернется. Кекайю здесь больше не ждут.

И с тем нам было велено идти.

В коридоре Юдхаджит пытался заговорить со мной, но я отмахнулась и стремглав бросилась в свою комнату, захлопнула за собой дверь и упала на колени. Я знала, что надо делать.

– Пожалуйста! – молилась я богам, оберегающим землю Бхарата. – Пожалуйста, помогите мне! – взывала я к Чандре, богу Луны, Насатье, богу Близнецов, и Кубере, богу Севера. – Пожалуйста, верните мою мать. Пожалуйста, даруйте мне знания, которые понадобятся, пока ее не будет рядом.

Ответа не было.

Боги всегда отвечают на молитвы принцесс, любили говорить мои наставники, ведь принцессы – самые набожные и святые из всех людей. Но о чем бы я ни молилась: о дожде или о солнце, о силе или о знаниях, о новых игрушках или одежде, – они никогда не отвечали. Как будто Юдхаджит забрал себе всю удачу, выпавшую нам при рождении, оставив меня без всякой помощи.

Но теперь-то они должны мне ответить. Они поймут, что девочке нужна мать! Кто еще подскажет мне, как пробивать дорогу в этом мире? Без нее я осталась совсем одна.

Кекайя вела себя с детьми не так, как другие знатные женщины при дворе. Она никогда не целовала мои ссадины и не обнимала меня, когда я плакала после ссоры с Юдхаджитом, не баюкала перед сном. Вместо этого она учила меня читать: рисовала знаки на песке и повторяла их со мной десять раз, и еще десять, пока я не затверживала их наизусть. И даже тогда она не хвалила меня. Зато давала свитки и слушала выбранные мной истории.

Больше всего мне нравилось читать про взбалтывание океана – чудесную легенду о том, как боги и асуры вместе взбалтывали Молочный океан, ища в его глубинах нектар бессмертия. Наверняка этот нектар был невообразимо вкусен, раз уж они заключили такой союз, и я могла их понять: я ведь тоже любила сладости. А пока океан взбалтывался, они делили между собой добычу, поднятую из его глубин. Дерево, скрученное, будто тигриные когти, с острыми красными цветами, которые могли вытягивать кровь и даровать благодеяния. Мудрых и могущественных богинь, включая Лакшми, восседающую на бледно-розовом лотосе, с волосами, с которых капало золото. Даже саму луну – светящуюся жемчужину, пойманную в волнах. И наконец они нашли то сокровище, которое искали.

Но боги не захотели делиться нектаром с асурами, потому что эта демоническая раса в своей жажде власти давно повергла в страх и землю, и небеса. Асуры были единственными существами, способными соперничать с богами, и часто враждовали с ними. И вот великий Вишну обманом лишил асур обещанной им доли.

«Но как же боги могут лгать, если они добрые?» – в недоумении спросила я маму.

«Боги делают то, что должны делать», – отвечала она, но улыбнулась так, что я почувствовала себя умной.

Когда я прочитала все легенды, она повела меня одну по лабиринту дворцовых коридоров, а потом – через полированную дверь из тикового дерева, вделанную в пол, с большой, сверкающей серебряной ручкой. Вместе мы спустились в подвал библиотеки, от пола до потолка заставленный драгоценными текстами и пыльными свитками. И это было самым большим подарком. Именно благодаря маме я полюбила читать и жадно глотала даже самые скучные трактаты, стремясь узнать как можно больше.

Я часто сомневалась, любит ли она меня, свою единственную дочь, хоть немножко. Но сейчас сердце у меня странно сжималось при мысли о том, что ее больше не будет рядом. Казалось, я не в силах даже вздохнуть как следует.

Я не плакала. Но продолжала умолять богов, даже когда в комнате стало темно, а колени затекли и болели от стояния на полу.

Наконец пришла Мантхара, чтобы расчесать мне волосы и уложить в постель. Я почувствовала облегчение при виде нее. Хоть она у меня осталась.

– Хочешь послушать сказку? – спросила она, улыбаясь мне в зеркале. – У меня есть для тебя новая.

Я покачала головой, скрестив руки на груди. Обычно я сама выпрашивала у нее песни и сказки, и она пела и рассказывала до тех пор, пока глаза мои не слипались и под веками не начинали мелькать картины великолепных подвигов. Но сегодня я не сказала ни слова.

– Кайкейи, я понимаю, ты, должно быть, расстроена, но…

Я соскользнула со стула, не доплетя косу, и бросилась на кровать. Мантхара не могла вернуть мне мать. Она не понимала, что я чувствую. Я испытала облегчение, увидев ее, но теперь хотела только одного – чтобы меня оставили в покое, пока я не найду Юдхаджита. Я не могла выносить ее сочувствия и надеялась, что, если буду грубить, она уйдет. Но Мантхара просто встала, подошла и села у моей кровати. Я отвернулась, но она только поцокала языком и принялась ласково гладить меня по спине.

– Все будет хорошо, – сказала она и наклонилась, чтобы поцеловать меня в затылок. Глаза у меня наполнились слезами, и я зажмурилась, но головы не повернула. Наконец Мантхара поднялась, задула свечу и очень тихо закрыла за собой дверь.

Секунды сменялись минутами, а я все лежала, ожидая, когда опустится ночная тишина и можно будет выйти незамеченной.

Наконец, затаив дыхание, я медленно открыла дверь, огляделась по сторонам, а затем босиком двинулась по коридору. Факелов тут не было, темно-серый камень в этот час сделался почти черным, и лунный свет едва проникал сквозь несколько окошек, идущих вдоль коридора. Низкий потолок, казалось, давил на меня все сильнее с каждым шагом, но я была тверда в своей решимости.

– Кайкейи?

На одно мучительное мгновение сердце у меня замерло. Я вжалась в стену, и оно забилось с удвоенной быстротой. Это был всего лишь мой брат, которого я и отправилась искать.

– Юдхаджит?

Он был уже в нескольких шагах от меня, в хрустящем белом хлопковом ночном одеянии, в котором явно еще не спали. Его глаза ярко светились в темноте. Должно быть, он тоже дожидался этого тихого часа, чтобы выйти из комнаты.

– Ты почему не спишь? – спросил он.

– А ты почему не спишь? – ответила я тем же вопросом, не желая признаваться, что пришла за ним.

Он скорчил гримасу.

– Я первый спросил.

Я пожала плечами и пошла прочь, стараясь изобразить безразличие. Двор научил меня терпению, а Юдхаджита – порывистости. Только один из нас умел держать язык за зубами.

– Я не мог уснуть. Скучаю по маме. Она даже не попрощалась с нами. Я… не понимаю.

Голос у него дрогнул и оборвался, и я поняла, что тоже с трудом сдерживаю слезы.

Не желая признавать перед самой собой свое горе, я шагала дальше, а Юдхаджит с легкостью догнал меня и пошел рядом – как всегда.

Мы скользили по коридорам, словно призраки: нам еще не хотелось возвращаться в постель.

По молчаливому согласию направились к двери на кухню, и наши желудки заурчали в унисон.

Юдхаджит шагнул вперед, чтобы открыть дверь. Я отвлеклась на размышления о том, какими сладостями удастся перекусить, и не заметила, что брат остановился, пока не налетела на него. Он чуть пошатнулся, но не издал ни звука, только указал подбородком в сторону входа. Через мгновение я услышала то же, что и он: слабый шелест голосов. Мы на цыпочках подходили все ближе, ближе, ближе, пока из шелеста не начали складываться слова.

– Пока правда никому не известна, она не имеет значения.

Я не могла узнать этот низкий голос, звучавший в маленькой комнатке, как удары барабана из звериной шкуры.

Юдхаджит, лучше меня знавший всех людей во дворце, произнес одними губами: «Прасад». Советник, которого я видела во время официальных придворных церемоний, но никогда с ним не разговаривала. Он сидел рядом с царем – значит, мой отец высоко ценил его.

Второй голос я узнала сразу. Он принадлежал бывшей придворной даме моей матери, Дхантери.

– Для меня имеет, – резко сказала она.

– Не должна иметь, – ответил Прасад.

– Я знаю. Мантхара знает. Зачем держать это в секрете? Дети имеют право знать.

– Ни один из вас не должен рассказывать об этом ни единой живой душе, иначе вы оба больше не сможете работать.

Дхантери рассмеялась, и в этом звуке не было ни тени веселья.

– Я и так осталась без работы. Раджа лишил меня ее, когда изгнал рани Кекайю.

Если бы наши тела не слились почти воедино, я бы не расслышала, как тихонько охнул Юдхаджит.

«Изгнал!»

Я вслушивалась, напряженно ожидая ответа, словно только усилием воли могла заставить этих взрослых рассказать то, что жаждала узнать.

– Женщина, она больше не твоя рани. Ты не проронишь больше ни слова, или я позабочусь о том, чтобы ты стала последней носительницей своего имени, – прошипел Прасад. Его тон испугал меня.

Я украдкой взглянула на Юдхаджита – может быть, он понял, что означает эта угроза? Но брат пребывал, казалось, в таком же недоумении, как и я.

– Если ты будешь держать язык за зубами, – добавил Прасад, – я позабочусь о том, чтобы тебя оставили распорядительницей среди женщин при дворе.

На мгновение воцарилось молчание.

– Как скажете, арья Прасад. – Из-за двери донесся слабый шорох ткани. – Я поговорю с Мантхарой.

– Смотри же, не забудь. Пока все верят, что рани Кекайя ушла по своей воле, неважно, что произошло на самом деле.

Мы с Юдхаджитом разом попятились от двери, медленно и осторожно отходя за угол. Но когда убедились, что нас не услышат, бросились бежать, оставляя на прохладном камне быстро тающие мокрые отпечатки босых ног. Только добравшись до своих комнат, остановились, глядя друг на друга и тяжело дыша.

– Что же нам делать? – спросил Юдхаджит. – Не может быть, чтобы они говорили правду.

– Мы ничего не можем сделать, – сказала я.

– Мы можем поговорить с отцом…

– Нет! – перебила я. – Пожалуйста. Нельзя никому рассказывать. Ты же слышал, что сказал Прасад. Если ты кому-нибудь расскажешь, Мантхаре придется уйти.

Я не могла смириться с этой мыслью.