Мишень

X.

Зима затянулась, и каждое утро было похоже на предыдущее, как одна пустая гильза похожа на другую.

Снег то выпадал, то таял, превращаясь в грязную кашу, которая замерзала по ночам острыми ледяными пиками. Небо висело над городом низко, тяжелое и плотное, точно старая шинель. Ветер дул с Невы, завывал в подворотнях, качал голые, почерневшие ветви берез в парке, и те бились друг о друга с сухим, костяным стуком. По утрам на школьном базаре иней покрывал пустые прилавки, и в холодном розовом свете зари они казались остовами брошенных судов на мели. Воздух был колючим и сухим, он обжигал легкие, и в этой бесконечной зиме было что-то окончательное, как будто весну кто-то отменил своим приказом.

Иногда я ходил в редакцию за переводом. Потом возвращался в свою комнату и пытался переводить медленно, чтобы работа заняла больше времени. Потом снова шел в редакцию и отдавал перевод, а редактор хвалил меня и платил деньги, и все это повторялось, и это было не хорошо, но терпимо.

Рукопись романа всё ещё лежала в ящике стола. Иногда я открывал ящик и смотрел на неё, но не перечитывал. Я больше не думал об издательствах, и когда редактор, у которого я брал переводы, однажды спросил, не пишу ли я чего-нибудь своего, я сказал, что нет, и он больше не спрашивал.

Я увидел её в конце февраля. Был холодный день, и я шёл из редакции с новым переводом. Статья была про разведение осетров, и работы было много, и я был доволен, потому что денег оставалось мало.

Автомобиль стоял у подъезда одного из новых домов. Автомобиль был большой, чёрный, с блестящим капотом, и было видно, что он дорогой. Возле автомобиля стоял шофёр в форменной фуражке и курил, и когда я проходил мимо, дверь подъезда открылась, и она вышла.

На ней была короткая шуба из тёмного меха и длинные сапоги выше колена. Шуба была явно дорогая, и сапоги тоже, и волосы у неё были уложены по-другому, не так, как раньше. Она шла к автомобилю, и шофёр открыл ей дверь, и она села внутрь, и было видно, что так было каждый день, и что она к этому привыкла.

Я остановился и смотрел. Шофёр, не торопясь закрыл дверь, обошёл автомобиль, сел за руль и завёл двигатель. Автомобиль тихо урчал, и из выхлопной трубы шёл пар. Потом автомобиль тронулся и поехал, и я видел её лицо в окне. Она смотрела вперёд и не видела меня, или делала вид, что не видит.

Автомобиль поехал дальше по улице, и я стоял и смотрел ему вслед, пока он не скрылся за углом. Потом я пошёл дальше. Перевод в руках был тяжёлый, и идти не хотелось, и было очень холодно.

Я дошёл до гостиницы и поднялся к себе. Потом положил перевод на стол и сел у окна. За окном было серое небо, и школьный базар был пуст, и я сидел и думал о том, что она теперь носит короткую шубу и длинные сапоги, и ездит в чёрном автомобиле с шофёром, и что всё это очень далеко от того времени, когда она носила серое пальто в клетку и пекла пироги для старика в тире.

Наверное, она вышла замуж. Наверное, за того мужчину, которого я видел тогда, или за другого — это не имело значения. Наверное, у неё теперь была большая квартира в новом доме, и всё то, о чём мы никогда не думали, когда жили вместе в той квартире на третьем этаже. Наверное, она была счастлива, и короткая шуба очень ей шла, и высокие сапоги тоже.

Но мне почему-то казалось, что когда она сидела в автомобиле и смотрела вперёд, лицо у неё было не счастливое. Мне казалось, что она просто сидела и смотрела, и думала о чём-то своём, и что шофёр, и автомобиль, и короткая шуба — всё это было не то, что нужно. Но может быть, мне это только показалось.

Я сидел у окна, пока не стемнело. Потом встал и пошёл в кафе. Хозяин налил мне кофе, и я пил его медленно, и он был горячий, но не помогал согреться.

— Скоро весна, — сказал хозяин, наливая кофе.

— Весна — это всего лишь другое время года, — ответил я.

— Ты стал циником.

— Нет, я просто устал.

Я допил кофе и вышел на улицу. У входа в метро сидела женщина и продавала носки. Раньше на этом месте был киоск с газетами. Киоск закрылся — хозяин сказал, что продавать газеты больше не выгодно. Было ещё холоднее, чем раньше, и я поднял воротник и пошёл в тир.

Старик сидел у рефлектора и читал газету. Газета была старой, и новости в ней уже ничего не значили. Когда я вошёл, старик отложил газету и кивнул.

— Будешь стрелять?

— Да, — сказал я.

— Погрейся сначала

Я постоял у рефлектора и погрел руки. Старик молчал и смотрел на меня, и я знал, что он видит, что что-то не так, но он не спрашивал, и я был ему за это благодарен.

Потом я взял ружьё, зарядил его, приложился щекой к прикладу, прицелился и выстрелил. Мишень осталась на месте. Я зарядил снова, выстрелил — и снова промахнулся. Потом еще раз, и тоже мимо. Руки не дрожали, но пули уходили в сторону, как будто у них была своя воля.

— Сегодня не твой день, — сказал старик.

— Да, — сказал я. — Не мой.

Я положил ружьё на барьер и достал деньги, но старик покачал головой.

— Оставь. Когда человек так мажет, брать с него деньги — грех.

Я убрал деньги обратно в карман. Старик насыпал табак в трубку и закурил. Запах табака был крепким и честным.

— Помнишь, как она приносила пироги? — спросил он сквозь дым. — С капустой. И те, с яблоками, которые еще пахли корицей.

— Помню, — сказал я.

— Она была хорошей девочкой.

— Я видел ее сегодня, — сказал я. — Она садилась в автомобиль. На ней была короткая шуба и длинные сапоги.

Старик затянулся и посмотрел на меня своими выцветшими глазами.

— Значит, она нашла свое место. Это хорошо для нее.

— Наверное.

— А для тебя? — спросил он тихо.

Я посмотрел на мишени, которые остались нетронутыми.

— Не знаю, — сказал я. — Я ничего не чувствую. Наверное, для меня это тоже хорошо.

Я вышел на улицу. Ветер стал еще злее. Он гнал сухой снег по тротуарам, и город казался вымершим. В гостинице я лег на кровать в пальто. Одинокий фонарь на базаре мигал, точно подавал сигналы бедствия.

Я лежал и курил, глядя в потолок. Внутри меня снова что-то умерло — спокойно и безболезненно. Это было уже привычно. Зима затянулась, и казалось, что она никогда не кончится. Я закрыл глаза и попытался вспомнить то лето, и озеро, и горячие камни, но воспоминания были бледными, как старые фотографии. Оставался только холод и запах табачного дыма в темной комнате, и я просто ждал, когда придет сон.

XI.

Весна так и не наступала. Было начало марта, и по календарю должно было становиться теплее, но становилось только холоднее, и каждое утро я просыпался и смотрел на серое небо, и знал, что день будет таким же, как вчера.

Потом воздух начал меняться. В нем еще не было тепла, но появилось какое-то странное, беспокойное движение. Небо на западе иногда прояснялось, открывая узкие полоски холодной лазури, чистой и прозрачной, как лед на лесных озерах. Ветер уже не кусался, а только сыро тянул с реки, принося запах мокрого камня. Голые прутья ив слегка набухли, их кора потемнела и стала глянцевой, точно налилась скрытыми соками, и в этом безмолвном ожидании природы чувствовалась глубокая, сосредоточенная сила.

Я пришёл в редакцию в четверг. Редактор сказал, что для меня есть работа, но не обычная, и что это частный заказ, и заказчица хорошо заплатит. Я спросил, что нужно переводить, и редактор достал журнал и показал мне статью.

— Неделя моды в Милане, — сказал он. — Статья для дизайнера. Она ей нужна для работы. Нужно перевести к понедельнику и отнести перевод лично заказчице.

Я посмотрел на журнал. На обложке была женщина в длинном платье и шляпе с широкими полями. Она смотрела в камеру и улыбалась так, будто мир принадлежал ей.

— Она сказала, что у тебя хороший слог.

— Я ничего не смыслю в моде, — сказал я.

— Деньги — это тоже хороший слог, — ответил редактор и назвал сумму. Сумма была очень хорошей.

Я взял журнал и вышел из редакции. На улице было холодно, и ветер трепал страницы журнала, и я засунул его под пальто и пошёл в сторону гостиницы. По дороге зашёл в кафе. Хозяин налил мне кофе, и я достал журнал и положил его на стойку.

Мы разглядывали фотографии красивых женщин в дорогих нарядах, и они выглядели так, будто никогда не мерзли и никогда не были одиноки. Это был другой мир, и за вход в него платили переводом.

Я работал все выходные. Это была трудная работа. Слова были незнакомыми, они пахли пудрой, кожей и тщеславием. Я ходил в библиотеку, копался в словарях. К воскресенью всё было готово. Текст получился гладким и холодным, как шелк.

В понедельник я пошел на Фонтанку. Дом был старым, с облупившимися кариатидами, которые терпеливо держали на своих плечах груз прожитых лет. Я поднялся на третий этаж и позвонил в дверь. Дверь открылась не сразу, и когда открылась, я увидел её.

Она была очень высокая, почти одного роста со мной. Ей было лет тридцать пять, может, чуть меньше. Волосы у неё были светлые и короткие, кожа бледная, почти прозрачная, и профиль был благородный, аристократический. На ней было простое чёрное платье и никаких украшений. Она посмотрела на меня и сказала:

— Вы принесли перевод?

— Да, — сказал я.

— Проходите.

Голос у нее был негромкий, но отчетливый.

Я вошёл в квартиру. Прихожая была просторная, и из неё была видна большая комната с высокими потолками. В комнате стояли манекены — безголовые стражи ее ремесла. Пахло свежей тканью и дорогими духами. Она взяла мою папку и начала читать. Я сел на стул и смотрел на темно-синее платье, надетое на манекен, стоявший ближе всех ко мне. Швы у платья были идеальными. Это была честная работа.

Она отложила листы.

— Вы хорошо справились. Вы нашли нужные слова.

— Я просто пользовался словарями, — сказал я.

— Дело не в словарях, — сказала она.

Она принесла чай. Он был горячим и тоже честным. Мы все еще сидели в этой тихой, освещенной мягким светом комнате, когда она неожиданно спросила:

— Вы ведь писали раньше?

— Пытался. Но не вышло.

— Почему?

— Миру не нужны были мои слова. Или моим словам не нужен был этот мир.

— Жаль, — сказала она, глядя в окно на серую воду реки. — Вы напрасно бросили.

Она дала мне деньги. Купюры были новыми и хрустели в пальцах. Когда я уходил, она посмотрела на меня своим прозрачным взглядом и повторила:

— Напрасно.

Я вышел на улицу. Воздух Фонтанки был сырым, но в нем уже отчетливо пахло весной. Идти было легко. Я чувствовал себя так, будто сбросил старую, тяжелую шинель.

В кафе хозяин налил мне кофе.

— Как заказчица? — спросил он.

— Она знает толк в швах, — сказал я. — И, кажется, в людях.

Я пошел в тир. Старик чистил ружья. Он посмотрел на меня и ничего не спросил. Я взял ружьё и зарядил его. Прицелился и выстрелил, и мишень упала. Следующие выстрелы тоже попали в цель.

— Сегодня ты хорошо стреляешь, — сказал старик.

— Да, — сказал я. — Сегодня мне везёт.

Когда я вышел из тира, на улице уже темнело. Я пошёл в гостиницу и думал о высокой женщине с бледной кожей, и о её словах про писательство, и о том, что, может быть, она была права. Но потом я подумал, что это не важно, потому что я больше не пишу, и не собираюсь писать, и что переводы — это хорошая работа, и что этого достаточно.

В гостинице я поднялся к себе и лёг на кровать. За окном был школьный базар, и он был пуст, но фонарь над ним уже не казался таким одиноким. Я лежал и смотрел в потолок, и думал о том, что день был хороший, и что в кармане лежат деньги, и что, может быть, скоро наступит весна.

XII.

Весна пришла внезапно. Вчера еще город был скован льдом, а сегодня солнце вдруг стало ласковым, и воздух, еще недавно колючий и злой, наполнился кротким, влажным теплом.

Небо, прежде свинцовое и плотное, раздалось в вышине и засияло нежной, трепетной лазурью; по нему поплыли легкие, точно клочья лебяжьего пуха, облака. Снег почернел, сделался ноздреватым и стал таять быстро, и повсюду побежали ручьи, сверкая на солнце и лепеча что-то свое, торопливое. В парке липы окутались едва заметной зеленоватой дымкой — это набухли почки, готовые вот-вот развернуться. Пахло сырой землей, талой водой и тем особенным, томительным духом пробуждения, который заставляет сердце биться тревожно и радостно, как в ожидании чего-то несбыточного.

Через неделю редактор позвонил мне. Та женщина заказала новый перевод. Французские модельеры. Она платила честными деньгами, и я сказал, что возьмусь, и редактор передал мне журнал.

Я работал два дня и в воскресенье отнёс перевод на Фонтанку. Она открыла дверь в том же чёрном платье, или в похожем — я не мог понять. Пригласила войти и предложила чай. Я сказал, что не хочу мешать, но она сказала, что я не мешаю, и я остался.

Мы пили чай. На столе лежали эскизы сумок и куски кожи. Кожа пахла терпко и дорого.

— Вы быстро работаете, — сказала она.

— Это был несложный текст. Обувь и сумки проще, чем судьбы людей.

Мы разговаривали. Она спросила, чем я еще занимаюсь, и я рассказал ей про тир. Она слушала, не перебивая, как слушают люди, которые знают цену тишине.

— Почему вы стреляете? — спросила она.

— Чтобы не думать. Когда ты целишься, в мире остается только мушка и черная точка. Всё остальное перестает существовать.

Она кивнула. Она понимала. В те годы многие из нас искали способ не думать.

В апреле заказов стало больше. Я стал часто бывать на Фонтанке. Однажды она пригласила меня на вечер.

— Приходите в пятницу. Будет вино и несколько друзей.

— Я не умею вести себя в обществе, — сказал я.

— Здесь нет общества. Здесь только люди.

В пятницу я пришёл к восьми. На мне была единственная приличная рубашка, и я побрился, и постарался выглядеть нормально, но всё равно чувствовал себя не на месте. Она открыла дверь в длинном платье тёмно-серого цвета, и волосы у неё были уложены по-другому, и она выглядела красиво, но не так, как женщины из журналов — проще и лучше.

— Заходите, — сказала она.

В комнате было человек десять. У окна стоял высокий мужчина с бородой. Рядом с ним была девушка, очень худая и очень красивая, в коротком платье. На диване сидели двое мужчин с длинными волосами, и один из них держал гитару. Были ещё люди, и все они разговаривали, и смеялись, и пили вино.

— Познакомьтесь, — сказала она. — Это Павел, мой переводчик.

Я познакомился с Игорем. Он был фотографом и смотрел на мир так, будто искал правильную рамку для каждого кадра. Худая девушка улыбнулась и сказала, что её зовут Лена, и что она модель. Мужчины с гитарой сказали, что играют в группе, и что у них скоро будет концерт. Я кивал и старался запомнить имена, но они путались, и через несколько минут я уже не помнил, кого как зовут. Они пили вино и говорили о вещах, которые казались мне странными. Они говорили об искусстве так, будто оно могло спасти мир, но я знал, что мир спасать поздно, и что его можно только пережить.

Хозяйка квартиры дала мне вино, и я пил его медленно и стоял у стены. Игорь рассказывал про съёмки за городом, и про то, как холодно было на заливе, и все слушали и смеялись. Лена сидела на подлокотнике дивана и курила тонкие сигареты, и дым поднимался к потолку, и она была очень красивая, но красота её была какая-то холодная.

Один из музыкантов взял гитару и начал играть. Играл он хорошо, и пел тоже хорошо, и песня была про дождь и про пустые улицы, и всем нравилось, и я тоже слушал. Это была хорошая песня. В ней было то самое одиночество, которое мы все носили в карманах вместе с ключами от съемных квартир.

— Как вам здесь? — спросила хозяйка, подсаживаясь ко мне.

— Странно. Но вино хорошее.

— Вы привыкнете. Это люди, которые еще не сдались.

— Сдаваться — это тоже работа, — сказал я.

Я стал приходить по пятницам. Это было как в госпитале во время войны: мы все были ранены, но здесь можно было делать вид, что мы здоровы. Игорь показывал фотографии. На них город выглядел резким, полным теней и острых углов. Лена курила длинные сигареты и молчала. Музыканты играли. Я слушал их и чувствовал, как моя старая жизнь — с тиром, дешевым кафе и мертвым Глебом — медленно отступает в тень.

Однажды музыканты позвали меня на концерт. Концерт был в подвале на Петроградской стороне, и там было душно и накурено, и люди стояли плотно, и когда группа начала играть, было очень громко. Я стоял у стены и смотрел, и музыка была хорошая, хоть и громкая, и людям нравилось, и они кричали и хлопали. Музыка била по ушам, и это было хорошо. Когда музыка такая громкая, ты не слышишь собственных мыслей. Хозяйка с Фонтанки стояла рядом. Мы не говорили. В таком шуме слова не имеют смысла.

После концерта я шел по ночному городу. Было тепло. Жизнь менялась. Я видел, как на месте старой парикмахерской открылся офис с вывеской «Инвестиции». Аптека рядом закрылась. Мир становился другим — более деловым и жестким.

Я увидел черный автомобиль у подъезда. Шофер курил. Это мог быть ее автомобиль, а мог быть и чей-то другой. Мне было всё равно. Я прошел мимо и свернул в подвал тира.

Старик проверял цепочки на ружьях.

— Ты стал редко заходить, — сказал он.

— Да, — сказал я. — Работа. Пятницы. Люди.

— Люди — это ненадежно, — старик посмотрел на меня поверх очков. — Ружье надежнее.

Я выстрелил пять раз. Я мазал. Пули уходили в молоко. Мой глаз больше не был таким верным, как раньше. Вино и разговоры о моде размягчили меня.

— Ты стреляешь как дилетант, — сказал старик.

— Давно не тренировался.

— Нужно чаще приходить.

— Буду, — сказал я, но я знал, что не буду приходить так часто, как раньше, потому что теперь были пятницы на Фонтанке, и переводы про моду, и всё это занимало время.

Когда я вышел из тира, было поздно. Я шёл к гостинице и думал о том, что мир разделился на две части — была старая жизнь с гостиницей и тиром, и кафе, и была новая жизнь с вечерами и людьми, которые говорили о вещах, которые мне были не очень понятны. И обе эти части были разные, и между ними не было связи. В одном была честная пустота, в другом — красивая иллюзия. И я ходил между ними, и не принадлежал ни одной из них по-настоящему. Я был просто переводчиком, человеком, который переводит чужие мысли на свой язык, но не имеет своего собственного.

Внутри меня всё еще было пусто. Пятницы на Фонтанке не заполняли эту пустоту, они просто драпировали ее красивыми тканями, как те манекены в комнате у высокой женщины с аристократическим профилем. И я знал, что рано или поздно ткани сорвут, и останется только дерево и проволока. Но пока была весна, и вино было красным, и я мог идти дальше, пряча лицо в воротник, который уже не нужно было поднимать.

XIII.

В один из пятничных вечеров в мае я пришёл на Фонтанку, и там была новая женщина. Она стояла у окна с бокалом вина и разговаривала с Игорем, и когда я вошёл, она обернулась и посмотрела на меня. На ней было бежевое платье простого покроя, но было видно, что оно дорогое, и туфли были дорогие, и часы на запястье тоже. Волосы у неё были тёмные, собранные в тяжелый узел. Лицо было умное, с усталыми глазами человека, который хорошо умеет считать деньги.

— Это Павел, — сказала хозяйка. — Мой лучший переводчик. Павел, это Анна. Она знает о банках всё, что стоит знать.

Голос у Анны был низкий и спокойный. Она смотрела на меня так, будто читала балансовый отчет, в котором не хватало одной важной цифры. Я взял вино и отошел. Музыканты на диване спорили о ритме, но я чувствовал ее взгляд на своей спине.

Вечер проходил как обычно. Игорь показывал новые фотографии, музыканты играли, Лена курила и рассказывала про неудачную съёмку. Анна сидела в кресле и слушала, и иногда говорила что-то, и было видно, что она здесь не впервые, и что её все знают.

Позже она подошла ко мне.

— Вы переводите статьи про моду? — спросила она.

— Да, — сказал я.

— Это интересная работа?

— Странная, — сказал я. — Но я привык.

— Раньше вы переводили что-то другое?

— Да. Про рыболовство и про сельское хозяйство.

Она улыбнулась.

— Большая разница.

Мы разговаривали ещё какое-то время. Она слушала внимательно, и не было видно, что ей скучно, и это было приятно.

Небо над Фонтанкой стояло высокое, нежно-лиловое; в нем замирали золотистые отсветы заката, медленно тонувшие в темной воде канала. Воздух, густой и неподвижный, был напоен ароматом расцветающей сирени и молодой листвы лип; этот запах проникал сквозь открытые окна, смешиваясь с запахом дорогого табака. И в этой тишине вечерних сумерек было что-то томительное, обещающее покой, которого никто из нас не заслуживал.

Анна стала приходить каждую пятницу. Иногда внизу ее ждал черный автомобиль. Шофер курил у капота, и в свете фонаря он казался тенью из того прошлого, где была другая женщина в меховой шубе. Это было неприятно, как старая рана к дождю, но потом я пил вино, и неприятное чувство притуплялось, и этого было достаточно.

Мы часто разговаривали. Она рассказывала про свою работу в банке, про отца, который хотел, чтобы она вышла замуж за партнёра по бизнесу, и про то, что она не хочет замуж. Я рассказывал про переводы, и про тир, и про роман, который написал и который никто не хотел печатать. Она спросила, могла бы она его прочитать, и я сказал, что нет, что роман лежит в столе, и что я не хочу его никому показывать.

— Почему? — спросила она.

— Потому что он плохой, — сказал я.

— Откуда вы знаете?

— Просто знаю.

— Но его же никто не читал.

— Редакторы читали, — сказал я. — И никому не понравилось.

— Редакторы боятся правды, — сказала она. — Если она не упакована в яркую обложку.

— Может быть, — сказал я. — Но моя правда им не подошла.

Она не стала настаивать, и я был ей за это благодарен.

В начале июня, когда ночи стали совсем белыми и прозрачными, она предложила мне работу.

— Мне нужен перевод из немецкого финансового журнала. Про банковские операции и движение капитала. Это сложная работа. Там много терминов, нуждающихся в точном переводе. Но я хорошо заплачу.

Я молчал. Статья о банках была серьёзной работой. Нужно было погружаться в тему, и это было бы совсем не похоже на статьи про моду.

— Я не уверен, — сказал я. — Я втянулся в моду.

— Мода — это фасад, — сказала Анна. — А финансы — это то, на чем держится здание. Вам нужно возвращаться к реальности.

— Реальность слишком холодная, — сказал я. — В шелке теплее.

На следующий день я зашел в кафе.

— Большие деньги? — спросил хозяин, когда я все ему рассказал.

— Да.

— Тогда бери. На платьях далеко не уедешь. Скоро осень, и людей станут больше интересовать не модные фасоны, а счета за отопление.

Потом я пошел в тир. Старик возился с проводкой.

— Ты изменился, — сказал он, глядя на меня поверх очков. — Раньше ты не думал. Раньше ты брал работу, за которую платили больше, потому что тебе было всё равно.

— А сейчас?

— А сейчас ты боишься, что серьезная работа разрушит твою новую иллюзию.

Я взял ружье. Сделал три выстрела. Пули ушли вправо. Глаз был замылен вином и нежно-лиловыми закатами. Старик был прав. Я боялся. Мода стала моим укрытием. Там, среди манекенов и эскизов, я мог забыть про Глеба, про походы в издательства и про ту пустоту, что сидела во мне, как неразорвавшийся снаряд.

В пятницу я снова стоял у окна на Фонтанке. Анна подошла ко мне.

— Вы подумали?

— Я боюсь, что мне это не подойдет, — сказал я. — Мне нравится то, что я делаю сейчас. Это редкость — когда работа не причиняет боли.

— Это не редкость, Павел. Это добровольный сон.

Мы пили вино и смотрели на воду. Вечер был теплым, и люди на набережной казались счастливыми. Анна не настаивала. Она была слишком умна для этого.