Мишень

XIV.

Через неделю я взял этот перевод. Не знаю почему. Может быть, из-за денег, а может быть, потому что Анна спросила об этом так, будто это действительно имело значение. Она дала мне три страницы — пробный кусок, жесткий и сухой, как галета.

Я работал два дня. Это было не похоже на моду. Там не было воздуха, только цифры, проценты и тяжелые, как булыжники, немецкие конструкции. Я снова сидел в библиотеке, обложившись словарями. В конце дня голова гудела, и глаза болели от мелкого шрифта. Но это была честная работа. Когда я закончил, я знал: перевод хорош. В нем была точность, которой не купишь за воланы и рюши.

Я отдал его Анне в пятницу. Она прочитала его, не отходя от окна.

— Это то, что нужно, Павел. Вы очень точны.

— Это было трудно, — сказал я.

— Трудные вещи хорошо оцениваются. Вы возьметесь за остальное?

Она названа цену. Это была цена, за которую можно было прожить пару недель, не думая о завтрашнем дне.

— Хорошо, — сказал я. — Возьмусь.

Июнь в тот год был пышным и жарким. Вечера стояли долгие, напоенные густым ароматом цветущего жасмина и лип. По вечерам последние лучи солнца долго золотили шпили и верхушки деревьев, прежде чем утонуть в глубокой, неподвижной синеве Невы. Воздух был недвижим и чист, точно всё в природе прислушивалось к далекому, едва слышному рокоту приближающейся грозы, которая всё никак не решалась разразиться.

Я работал над статьей десять дней. Я выверял каждое слово, как снайпер выверяет поправку на ветер. Мода отступила. Теперь были только финансы. Когда я закончил, Анна позвонила в гостиницу. Она сказала, что ее отец хочет познакомиться со мной. Ему нужен был надежный человек.

Мы встретились в ресторане на Невском. Там были белые скатерти, слишком много столового серебра и официанты, которые двигались как тени. Я надел свою единственную приличную рубашку, но всё равно чувствовал себя не на месте. Рядом с Анной сидел плотный мужчина в тёмном костюме, и лицо у него было жёсткое, и было видно, что он привык командовать.

— Анна говорит, вы знаете свое дело, — сказал он. Голос у него был сухой, без интонаций.

— Я стараюсь, — ответил я.

— Мне нужны люди, которые не просто стараются, а выполняют порученное им дело. Вы надежны?

— Я делаю свою работу. Думаю, этого достаточно.

Он кивнул. Потом посмотрел куда-то сквозь меня, словно я был стеклянной витриной. Официант принес еду. Отец Анны ел быстро и сосредоточенно, как солдат на марше. С тем же удовольствием он мог есть простую кашу из полевого котла. Он предложил мне постоянную работу — контракты, отчеты, банковские письма. Платить обещали много.

— Я согласен, — сказал я.

Он встал, коротко кивнул, не глядя в мою сторону, и ушел. Его уход был похож на конец артобстрела — стало тихо, но в воздухе еще пахло гарью.

— Простите его, — сказала Анна. — Он всегда такой.

— Ничего, — сказал я. — Я понимаю.

— С цифрами у него получается лучше, — сказала Анна.

Мы вышли на Невский. Вечер был теплым. Анна взяла меня под руку. Это было естественное движение, легкое и честное.

— Вам понравилась эта работа? — спросила она.

— Нет, — сказал я честно. — Она была трудная.

Она засмеялась.

Мы дошли до моста. Вода в канале была темной, в ней дрожали отражения фонарей.

— Вы не похожи на других, Павел. Поэтому отец вас и взял. Вы не пытаетесь казаться большим, чем вы есть.

— Может быть, — сказал я.

Мы стояли у моста, и она всё ещё держала меня под руку, и было тихо, и только вода шумела внизу. Потом она сказала:

— Вы придёте в пятницу?

— Да, — сказал я. — Приду.

— Хорошо, — сказала она.

Я проводил её до автомобиля. Шофёр открыл дверь, и она села внутрь, и автомобиль уехал, а я пошёл по Невскому к дому. Было тепло, и идти было приятно, и я думал о том, что ее отец смотрел мимо, как будто меня не было, и о том, что Анна держала меня под руку, и о том, что всё это было странно.

В гостинице я поднялся к себе и лёг на кровать. Я лежал и думал о том, что теперь у меня будет постоянная работа, и деньги, и что нужно радоваться. Но радости не было. Была только усталость от перевода, и ощущение, что ее отец смотрел сквозь меня, как будто я был прозрачный, и что, может быть, я и правда прозрачный, и что внутри у меня по-прежнему пусто, и никакие деньги это не исправят.

На следующий день я пришёл в тир. Старик делал записи в потрёпанной тетради.

— Я взял работу у банкира, — сказал я.

— Это хорошие деньги, — ответил старик, не поднимая головы.

— Но это трудно.

— Трудное возвращает к жизни. Мода — это для тех, у кого нет памяти.

Я взял ружье. Прицелился. Выстрелил. Мимо. Снова мимо. Руки дрожали от усталости, от бессонных ночей над словарями.

— Отдохни, — сказал старик, наливая чай из термоса. — Ты слишком много думаешь о деньгах.

— Всем нужны деньги.

— Но не всем нужно терять из-за них верный глаз.

Мы пили чай в полумраке подвала. Старик вспомнил пироги с капустой. Это было так давно, что казалось неправдой.

— Анна — хорошая женщина? — спросил он.

— Да. Она хорошая.

— Но она не из нашего окопа, Павел. Помни об этом.

В пятницу я снова пришёл на Фонтанку. Анна была там, и когда увидела меня, она улыбнулась, и это было приятно. Мы стояли у окна, пили вино и смотрели на вечерний город. Я чувствовал, что лето в разгаре, что жизнь течет мимо, как эта вода в канале, и что я, возможно, всё-таки начинаю обретать плоть, переставая быть просто тенью в серой гостиничной комнате. Но в глубине души я знал: это всего лишь еще одна иллюзия, такая же хрупкая, как те манекены, что стояли за моей спиной.

XV.

Июнь подходил к концу. Дни стояли душные и неподвижные, и город задыхался в собственном зное.

Солнце, казалось, застыло в зените, заливая набережные нестерпимым, ослепительным блеском; воздух, густой и горячий, дрожал над раскаленным камнем мостовых. Липы в парке окончательно отцвели, и их листва, прежде нежно-зеленая, теперь потемнела и покрылась серой дорожной пылью. На Фонтанке вода стояла тяжелая, маслянистая, и в ее сонной глубине отражались старые дома с их вечно закрытыми, точно ослепшими окнами.

В пятницу я пришел на Фонтанку, но дверь была закрыта. Я позвонил несколько раз. За дверью было тихо — той особенной, мертвой тишиной, которая бывает только в пустых домах. Я понял, что случилось что-то плохое.

Я позвонил Анне из автомата. Она сняла трубку.

— Павел? Она в больнице. Приходите в кафе на Невском. Я буду там через полчаса.

Через полчаса мы сидели за угловым столиком. Анна смотрела в свою чашку так, будто там были ответы на все вопросы, которых она боялась.

— Она любила повторять, что «Четыре колеса возят тело, а два колеса — душу», — грустно улыбнулась Анна. — Так вот ее душу два колеса едва не увезли слишком далеко от тела, и теперь ей нужно каждые полгода ложиться в клинику, чтобы удерживать их вместе.

Она сделала глоток черного кофе.

— Потом самый близкий ее человек просто ушел, когда она стала «сломанной». Она осталась совсем одна. Поэтому она придумала эти вечера по пятницам. Это ее способ строить баррикады против одиночества.

— Я могу ее увидеть?

— Не сейчас, Павел. Она не хочет, чтобы ее видели слабой. Пятниц пока не будет.

Я вышел на улицу. Вечер был теплым и золотистым, но мне казалось, что я иду сквозь серый туман. Я думал о высокой женщине с бледной кожей и аристократическим профилем, которая шила прекрасные платья, чтобы скрыть шрамы на душе.

Вечером я пошел в тир. Старик точил что-то на бруске. Звук был противный и резкий.

— Та женщина с Фонтанки попала в больницу, — сказал я.

Старик перестал точить. Он долго смотрел на брусок, потом кивнул.

— Жизнь — это чертовски паршивая штука, Павел. Но это единственная штука, которая у нас есть.

Я взял ружье. Я стрелял долго и сосредоточенно. Отдача била в плечо, и это было хорошо. Это было реально. Старик молча подкладывал пули на барьер. Я стрелял, пока мои пальцы не онемели от холода стали.

Через неделю я поехал в клинику. Купил по дороге цветы — белые розы, потому что не знал, какие она любит.

Больница была старая, с длинными коридорами и облупившейся краской на стенах. Я поднялся на нужный этаж и нашёл её палату. Она лежала у окна, и когда я вошёл, повернула голову и улыбнулась. Это была прежняя улыбка — спокойная и немного печальная.

— Проходите, — сказала она совсем так же, как в первый раз в дверях своей квартиры на Фонтанке.

— Принес розы. Не знал, какие вы любите.

— Спасибо. Поставьте их в воду. Они красивые.

Я сел рядом. Мы не говорили об аварии. Мы не говорили о предательстве. Мы не говорили о смерти, которая всегда бродит по больничным коридорам. Я рассказывал ей о тире. О том, как старик ворчит на плохой свинец, и о том, как солнце падает на барьер в три часа пополудни. Она слушала и кивала.

— Приходите еще, — сказала она, когда я встал. — И не забывайте про пятницы. Мы скоро их возобновим.

— Хорошо, — сказал я.

Она вернулась через три недели. И в первую же пятницу на Фонтанке снова горел свет. Мы снова пили вино и говорили о чепухе. Игорь показывал фотографии, а музыканты настраивали гитары.

Я стоял у окна с бокалом вина и смотрел на собравшихся людей. Теперь я знал, почему эти вечера так важны. Это были маленькие костры в большой, холодной ночи. Мы грелись у них, зная, что рано или поздно дрова кончатся. Но пока огонь горел, мы старались ценить исходящее от него тепло.

Это помогало не думать о пустоте. Пустота никуда не делась, она просто отступила в углы комнаты, туда, где стояли безмолвные манекены. И этого было достаточно. Для одного вечера этого было вполне достаточно.

XVI.

Переводы экономических статей стали регулярными. Отец Анны присылал их дважды в месяц — холодные, сухие тексты о биржах, облигациях и движении валют. Я переводил их медленно, как разбирают часовой механизм. В этих словах не было жизни, но в них была логика, а логика — это единственное, на что можно опереться, когда мир вокруг начинает шататься.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.