Не потому ли он лезет в карман за портмоне и вынимает оттуда очередную десятку? Просто наблюдать за этим – выше моих сил.
– Фатима! – окликаю я девушку. – Зайди к хозяину.
– Прямо сейчас?
– Прямо сейчас. Отнеси Наби рыбу и отправляйся к Доминику.
Ни на чем не основанная, никчемная ревность заставляет меня совершать одну глупость за другой. Я зачем-то повысила голос на Фатиму, зачем-то разговариваю с ней как с прислугой, хотя мы всегда были на равных. Женщины, помогающие мужчинам справляться с делами.
– Рыбу? – удивляется Фатима.
– Где пакет? – спрашиваю я у Алекса.
– Разве вы не видите?
Все правильно, я давно приметила и пакет, он стоит в ногах Алекса, слегка завалившись набок; прежде чем пакет перекочует к Фатиме, необходимо изъять из него ключ. Что я и делаю, затратив на это чуть больше времени, чем следовало бы: простые механические движения призваны вернуть мне покой и равновесие.
– Какая муха вас укусила? – интересуется Алекс, когда мы остаемся одни. – Набросились на бедную девушку…
– Вы должны были ждать меня в номере…
– А теперь бросаетесь на меня! Что-то произошло?
– Пока не знаю. Фатима вас удивила?
– С чего вы взяли?
– Вы отдали ей десятку. Я видела.
– Это внеплановая десятка. Я просто купил у нее одну вещь.
– Какую же?
Вместо ответа Алекс перегибается через стойку и собирает плотные кусочки картона, оставленные Фатимой: мимо меня проплывают обе половины лошади, и оба бабуша, и дворец Бахия.
– Я купил у нее карты для арабского гадания.
– И вы уже знаете, как ими пользоваться?
– Конечно. Это несложно. Я научу и вас.
В руках Алекса карты преображаются: теперь они кажутся мне старинными, едва ли не раритетными, десять евро за такой подарок судьбы – сумма явно недостаточная.
– Четырем сторонам каждой карты соответствуют половинки четырех предметов. Лампа, кальян, дворец…
– Это Бахия.
– Все может быть. Персонификация предметов в данном случае меня не интересует. Только символика. Лошадь, полумесяц со звездой, кошка, верблюд и так далее. Всего двадцать карт. Укладываем по пять карт в ряд, получается четыре ряда. И смотрим, какие из половинок совпали. Их месторасположение значения не имеет – они могут совпадать и сверху, и снизу, важно, чтобы карты были соседними. Цельный рисунок даст нам ответ.
– Какой же?
– Полумесяц – исполнение желаний… Змея – наличие врагов. Лепешка – застой в делах, раскрытая книга – их расцвет. Как видите, все очень просто.
– Действительно просто. А что означают бабуши?
– Что такое бабуши?
– Туфли… Или башмаки, как вам больше нравится.
– А-а… Дорогу, конечно. Не самый сложный символ. Не самые сложные трактовки.
– Мне кажется, Фатима продешевила.
– Нисколько. Так что случилось с вашим другом?
– Несчастье…
Сказать сейчас о том, что доски с картинами уничтожены, означает выставить себя не только полной дурой. Но и обманщицей, сраной мистификаторшей.
– Несчастье… или скорее форс-мажор.
– Вот как?
– Досок больше нет. Этот идиот…
– Ваш приятель? – деловито уточняет Алекс.
– Да. Этот идиот, мой приятель, разбил их в щепы. Ни одной не осталось. Не знаю, что на него нашло. Полное помрачение сознания, не иначе.
Вопреки ожиданиям, Алекс никак не реагирует на мои слова.
– Мне очень жаль, Алекс. Вы приехали напрасно.
Даже тень на его лицо не упала, вот проклятье!
– Совсем не напрасно, Саша.
Ну почему, почему в его устах это снова не выглядит комплиментом, элементарным знаком внимания симпатичной женщине! или нет: женщине с изюминкой. Или нет: женщине – владелице ключа, поднятого со дна Атлантического океана.
– Во-первых, я получил чудесные карты. Во-вторых, чудесное письмо. И наконец, вы, Саша. Этого больше чем достаточно.
Я слишком расстроена, чтобы вовремя заметить странности, происходящие с Алексом Гринблатом: точнее, их можно отнести к странностям, которые происходят со мной. Здесь и сейчас. Здесь и сейчас улыбка Алекса начинает воспроизводить саму себя, почковаться, делиться; через короткий промежуток времени я уже окружена частоколом улыбок со всех сторон.
Отсюда не вырвешься.
Лучшего материала для мышеловки, чем улыбка Алекса, – не найти.
Я закрываю глаза и тотчас же снова открываю их: все в порядке, вот он, Алекс (в единственном экземпляре) и – что гораздо более важно – его смеющиеся губы. В единственном экземпляре. Должно быть, именно такими подвижными, гуттаперчевыми губами были наделены испанские и португальские миссионеры, обратившие в католицизм целый континент.