Вертикаль
– Слышь, философ, заебал! Пиздуй за водкой! – вывел того из ступора один из желающих продолжить кутеж.
– Ибо? Что же я хотел этим сказать? Ибо? Какое странное, но емкое слово! – полный размышлений Шурик отправился за добавкой. К его великому счастью далеко идти не пришлось, ибо прямо во дворе по обычаю своему стояла вишневая «копейка», принадлежащая местному бутлегеру Жеке Маркину, который уже во всю приторговывал.
Он являлся типичным представителем «детей перемен», рожденных в девяностые и выросших на несладких лейтмотивах, пронизывающих время. Каким именно обязательствам им стоило служить, они не знали, потому служили всем, искренне веря в неизвестную цель. Не жертвы происходящего, а соучастники… Зараженные соучастники, передающие вирус повального уныния и хтони. Внутри Маркина закипала ярость, вызванная неуместностью присутствия в слоях социума, заставляющем бегать с горящей жопой весьма самолюбивый нрав. Тонкие наблюдения неожиданно резко били по вниманию разума, вынужденному начать думать, где он находится и как существует в почтительном поклонении.
Белосветск строился на страданиях, на страданиях и существовал. Страх их всегда на страже, отчего раны продолжают кровоточить. Жалкие безвольные рабы, неспособные даже на бунт обреченных, терпели одно оглушительное поражение за другим, так и не поднявшись с дивана. Чистое полоумие без любезности, но с долгом, совершенно не зависящим от социальных норм, правил и хоть какого-то приличия. Люди дошли до стадии укорененной бедности, потому-то городские фонтаны сиротливо существовали без монет. Голытьба не в восторге от подобных даров. Ей некуда возвращаться. Ей нечего есть. Отчаяние обрело запредельный уровень, человек радовался уже тому, что сверху не вылили ушат говна под торжественный напев со вселенским размахом. Планка восприятия падала, падала… Падала до дна… Стала дном… Но и это не становилось для них сигналом бедствия. Кто вообще считается с такими глупостями, когда туман рассеивается? Мул будет тащить повозку, пока не сдохнет, такова его судьба мычать до последнего вздоха: «Где предел страдания? Куда уж хуже то? Теперь-то попрет, но помнить надо, как было печально тогда. Сейчас все хорошо и главное, чтоб те времена не вернулись!» Прошлое обрело бессмертие, убивало настоящее и пугало будущее. Всех, кто возмущался, ставили к стенке и клеймили позором, мол, всю жизнь искать истину – идиотизм, идеалистов истребляют искомым. Если и этого мало, били ногами, ведь буква бьет дух.
Виной всему вакуум, что защищал город от жизни под воздействием чего-то, имеющего хоть какую-то значительность. Лишь отголоски больного тщеславием мира доносились до забытого края. Так и жили, прислушиваясь к ящику, выдающему упрощенные формулы сторонних высот, где сладостен лишь миг узнавания и причастности к блестящим иллюзиям в виде полуголых прошмандовок из клипов, да расфуфыренных мажоров, освобожденных от суетливой нервозности и мелочей. Чистое усилие грязного пальца, направленного на красную кнопку, переключало внимание назад к охране покоя, ибо все это показное дерьмо не перебивало хтонические реалии, широко представляемые улицами меж блеклых бетонных коробок. Вот она стабильность! Вот оно богатство! Такие времена! Надо еще чуть-чуть затянуть пояса и потерпеть… Потом станет лучше… Сильно потом!
Когда Жека осознал это, тут-то детство его и закончилось. Он ощутил себя неукротимым зверем, рожденным в клетке, что сохраняет природную дикость и волю. Девяностые и двухтысячные прошли в безмятежной юности, а вот десятые начали ебать… Ебать неистово и без прелюдий!
Жизнь заставила Маркина рано понять, что люди, имеющие в своем арсенале нахальство, порядок восприятия и злобу, идут далеко… Финал их обречен, но путь тот полон грешимых красок бытия, тем и увлечены эти бесславные… Страшил его тот путь? Еще как… Но выбора иного не находилось. Жить, как все, отрицая действительность и безвкусно преувеличивая явь? Мол, у сказок всегда счастливый конец и хоть какая-то мораль? Полниться страданиями и представлять миру лишь короткую рубленую фразу: «Все нормально!» – когда совсем не нормально? Реальность пугает… Иногда бьет по морде со всего размаха и пугает еще больше. Лучше уж попытаться, чем ожидать вторую дату в личной хронологии. Жека решил рискнуть и стать хозяином своих желаний, отчего и завертелся, как мог, чтобы есть красную икорку не только на Новый год. Выбор пал на торговлю пороками. Нельзя просто взять и выключить боль, ее можно заменить чем-то… Но чем? Ясно ж чем… Водкой.
Магазины, конечно, зазывали красочными вывесками, акциями и бонусами, но откуда ж денег взять люду бедствующему, чтоб окунуться в чары Диониса. Где дешевле, там и берут, а уж качество – дело третье. Блистательная обреченность круто замешанного житейского теста давала возможность навариться на страдающих душах таким делягам, как Маркин. Бизнес сей организовывался на раз. Много ума не требовалось: едешь на спиртзавод в пригород, таришь там горячки, лепишь этикетки и все. Полный багажник топлива. Только меняй на золотишко у жаждущих.
– Здорова, Жека! – Шурик протянул бутлегеру кепку с мятыми бумажками и мелочью.
– Видались уже!
– М-м-м-м, «Адидас»? Стиль! – поэт изобразил подлинные эмоции, оценивая внешний вид бутлегера.
– Шарю! – Маркин забрал деньги у покупателя, – На все?
– Как обычно!
Маркин достал с заднего сидения небольшую картонную коробку, куда отправил пересчитанные бумажки с монетами, а затем открыл багажник, чтобы выделить жаждущим три бутылки водки.
– А если учесть перехлест былых заслуг?
– Че?
– Может, еще бутылочку накинешь постоянному клиенту?
– No money, no honey!
– Чего?
– Вали, говорю!
– Ну и молодежь пошла! Никакого уважения к старшим! Связь времен нарушается. Преемственность где? Кто принесет стакан воды перед смертью? Этому поколению на все срать, кроме себя. Кинут, только щурься!
– Я тебе сейчас въебу вообще, если не потеряешься! – пылко резанул бутлегер.
– Ладно-ладно, каратист, не кипятись! Найдем мы тебе средства! Литература всегда побеждает деньги.
– Вот тогда и поговорим!
Шурик недолго расстраивался. Компаньоны встретили его радостным улюлюканием, а Жека продолжил торговлю. Днем все двигалось не так, как хотелось бы… Весь чес начинался ближе к вечеру, когда рабочий люд направлялся по своим норам, чтобы упасть перед ящиком и давить алкашку, регистрируя симптомы после тяжелого трудового будня.
Забегал только психопат Алёшка, женившийся на шмаре Алёнке, которую весь район перепахал. Пытался барышню перевоспитать, но что поделаешь, если сейф ее ненадежен, а с ним она не кончала пьяная… Не кончала с похмелья… Не кончала на нервах… В полнолуние… В третьей фазе… В день равноденствия… При параде планет… При открытом окне… При коте… Когда кровать скрипит… Когда соседи в стену долбят… Никогда, в общем! Женщины думают, что знают мужчин. Мужчины знают, что не знают ни себя, ни женщин. Алёшка бил. Алёшка пил. Снова любил. И так по кругу. Когда-нибудь Алёнка всадит ему нож в спину. По рукоятку. Взял Алёшка литр текилы за четыре сотки.
– Не многовато?
– Да, брось ты! Не осилю, шоль? Я ж тот еще мексиканец, – покупатель изящно скривил физиономию.
– Закончится если, ты знаешь, как меня найти!
– Знаю-знаю! Бывай!
– Похоже, опять Алёнку пиздить будет сегодня, – подумал Жека, – а ведь прибьет когда-нибудь. Да в принципе плевать, твое это дело? Не твое! Твое дело вон тебе мозг выносит стабильно. Сколько уже ты с ней? До хера! Со школы. Все кричат: «Да, женись на Дашке, женись! Вы такая красивая пара! Так смотритесь хорошо!» – а ты все не женишься. Может, вариантик получше подвернется?
Мимо проходил дембель-десантник, пытающийся вызывать устрашающий эффект. Весь в аксельбантах и медалях. Пах коньяком.
– Да ладно! – удивился Маркин, узнав парнягу с соседнего дома, и крикнул, – Валерон, ты, шоль?
– Я, шоль! – обернулся дембель, – Здорова, Марк!
Пацаны крепко пожали друг другу руки.
– Крепости набрался?
– ВДВ.
– Недурно!
– Да и ты!
– Черный пояс.
– Недурно!
– Никак домой вернулся?
– А то!
– Красава!
– А ты все тут стоишь?
– Бизнес как-никак…
– Мир меняется, а ты все алкашкой банчишь?
– Мотив рожден стремлением к финалу, к цели, и для достижения этой цели необходим путь.
– Хуясе ты залечил! – заржал десантник.
– Стыдно не знать мастера!
– Какого мастера?
– Мастера Брюса Ли.
– А я думал, он только дрался хорошо, а, оказывается, еще и языком чесал.
– Думал он. Истина лежит за пределами всех фиксированных шаблонов. Брать будешь чего?
– А чего есть?
– Всякого навалом, – Жека благожелательно открыл багажник «копейки», – Коньяк есть. Наш.
– Да, не спасибо!
– Еще дагестанский – в бутылках, питерский – в канистрах.
– Белых?
– Ага. Вишневый и шоколадный. Есть еще текила.
– А водка?
– И водка есть. Со смородиной. С вишней.
– Это для баб все! Обычная есть?
– Конечно.
– Почем?
– По сотке за штырь!
– Давай четыре!
– Пакет надо?
– Давай.
– Погоди! – Маркин резко прикрыл багажник и демонстративно закурил.
– Ты чего?
– Вон чего! – из подъезда соседнего дома вышел крепкий мужик лет тридцати пяти в отглаженном сером костюмчике, – Контора бдит!
– Так это ж Смирный! Сосед мой! – улыбнулся Валерон.
– Это тебе он сосед, а мне лавочку прикроет за незаконную торговлю, да навесит еще пару уголовок. Ты что не знаешь, как это у них происходит?
– Чувак, ты «Дежурную часть» больше не смотри.
– Помнишь, Клима с первого подъезда? Шел с работы, никого не трогал… А его под белы рученьки мордой в капот. Добрый вечер! Понятые, внимание! Там у него на кармане весу нашли, как будто он Тони Монтана. Дали двенашку, а у него сын растет! Думает, что папка его – наркобарон! Какой он на хер наркобарон? Ты ж его знаешь!
– Подкинули?
– А ты думаешь, что пока тебя не было, Клим в Хайзенберги подался? Бухал всю жизнь, а тут раз и все… Сменил философию бытия!
– Ну всякое бывает!
– Всякое, да не всякое! Его еще и на СИЗО знатно отоварили, постанова ж есть от Болта, мол, в городе без движовых дел.
– Так ему ж подкинули!
– А то вот кто-то там прям разбираться будет. Когда ум привязан к центру, он, естественно, не свободен. Он может двигаться только в границах, заданных этим центром.
– Не понял!
– Пока в верхах меряются длиной членов, в низах кто-то погибает, понял?
– Тоже Брюс Ли?
– Нет, это уже я сам придумал, чисто понтануться!
– Понтанулся?
– Ну да!
– Что ты высаживаешь? Я Смирного сто лет знаю, батя мой с его батей бухал постоянно, пока тот не помер. Сеструху его знаю, хахаля ее, девчушка у них. Приличная семья. Да, Смирный – конторский, но он свой… Поможет, если надо будет… По-соседски! Я его уважаю! Да и не прикроет он тебе никакую лавочку. Ты ж людей не травишь. Нужен ты ему больно. Он – честный опер. По справедливости чисто работает.
– Ага, по какой? Будто ты не знаешь, у кого они все на коротком поводке… Эти твои честные опера. Думаешь, за год тут что-то поменялось? А ни хера… Посмотри вокруг. Половина двора с утра идет на работу, а вечером – в салат. Я работал на заводе, я знаю, потому видел уставших людей. Они даже не просто уставшие, они затраханные. Их затрахал день сурка. Масштаб давно набирает обороты, отчего выть хочется на луну. Им… От тяжелой судьбы. Потому и пьют все, что горит. Огонь на время выжигает усталость. Вот и живут в надежде встретить вечер… И чтоб не рисоваться. А то придут вот такие честные опера, или еще честнее ворье, да усреднят. Люди ненавидят тех, у кого что-то лучше. Равенство – наше все. А всех, кто хоть чем-то выделяется, надо раскулачить. Без разбору. И поставить в один ряд с обездоленными. Равенство должно быть бедным, уродливым и глупым!
– И поэтому ты решил уволиться с «Прицепного» и продавать затраханному народу алкашку?
– Ты либо бери, либо пиздуй отседа, осуждальщик херов! Не буди во мне зверя!
– Беру!
– Ну и прекрасно! – В двери машины Жека нашел старый пакет, открыл багажник и погрузил стеклотару покупателю.
– Сдачи не надо! – Валерон протянул фиолетовую бумажку.
– Ну не надо, так не надо, – Маркин сменил тон на более дружелюбный, – мы, бутлегеры, народ не гордый, когда так… Ежели по-другому как, то в штыки, а коль по-людски, и мы по-людски.
– Я заметил!
Дембель ушел. Жека развалился на сидении автомобиля. Сидит. Курит. Слушает подъездный рэпчик о том, как пацанам из Березовского весело живется на этом свете. На улице ни души. Лето ж. Все и рассосались. Кто куда. Раз торговля сошла на «нет», Маркин решил покинуть рыбное место, отчего отскочил к недавно открытому торговому центру под названием «Метро». Гордость «Восьмухи». Аж сам мэр на полном фарше приезжал ленточку перерезать, еще с тележкой походил для фотографий и свалил в закат.
Он вцепил вареного кофейца и уселся на капоте. Прибалдел. А мимо идет она, звезда пленительного счастья. Лет двадцать. Стройная-стройная. Попка – персик, вместо грудей две планеты. Блондинка. Голубые глаза. По красоте светом брызжет.
– Мама, я влюбился! – подумал очаровавшийся поц, испытав то щемящее чувство, что приходит к юнцам, впервые открывшим дофаминовый взрыв в организме, – Здрасти, мадам! – Любой пацан в женском обществе становился гениально остроумным. Им так казалось, по крайней мере.
Девица красная оценивающе посмотрела на источник звука, а Жека прям павлин рисованный. Весь на классике. Синий «Адик» при белых полосках. Не мужик, а мечта! А та идет дальше, вообще ноль эмоций, минус любви. В Маркина вселился сексуальный подонок, он догнал дамочку и схватил за руку. Ей не понравилось, начала вырываться.
– Попутал, шоль? – дерзанула краса, выдрав руку из крепких оков.
– Я, может, влюбился и боюсь потерять свое пленительное счастье! – кавалер знал, что вызывающий пассаж, приправленный непроверенной цитатой кого-то из великих, сродни мысленному взрыву, от которого пала не одна женская честь. Они любили ушами, чем льстецы пользовались сполна во все времена. А чем он хуже-то?
– Тебе чего от меня надо, пленительное счастье?
– Каждый странник, блуждающий по свету от колыбели до могилы, ищет что-то свое. Близкое сердцу. Душе.
– Чего?
– Чего-чего? Прокатить хочу прекрасную даму на карете.
– Это ведро, шоль, карета? – девчушка звонко рассмеялась, – Ну конечно! Бегу и спотыкаюсь. Где я и где это?
– Это рабочая, так-то у меня «бэха» есть, – соврал Жека. У него-то «бэхи» и отродясь не имелось, а вот у близкого мажора подходящая телега в наличии. Не новая, двухтысячный год, но уже что-то, на такой хоть к королеве Англии подкатить реально.
– А не боишься?
– Тебя?
– Ты знаешь, кто мой папа?
– А тебе мамка не сказала, шоль?
– Дерзкий?
– Не то, что бы…
– И каковы амбиции у кавалера?
– На уровне!
– Шаурмы?
– Че й то? Могу замутить хоть ужин в баре на пару.
– Подводка под водку?
– Изумительный ход мыслей.
– В какой бар-то? В «Прохладу», шоль?
– Могу и в «Прохладу», какие проблемы?
– Какая пошлая мораль! Сам туда иди! Приличные девочки по «Прохладам» не ходят, и водку с незнакомцами не пьют.
Тут она чертовски права. «Прохлада» – это тот еще блядюжник, гармонично сочетающий в себе традиции хороших баталий, где и в репу получить, как два пальца обоссать, или дать по ней. Маркин стабильно захаживал туда. Какой бравый гусар не любит выпить и подраться?
Девчушка показалась Жеке достойным соперником. Не шлюхой, которой с легкостью можно вдуть. Таких как она сначала выгуливают, а уж потом танцуют. Есть в Белосветске местечки и посерьезнее, с провинциальной роскошью, ресторан «Весна», например, или клуб, что «Мегаполисом» кличут. Там поприличнее, но дороговато для юного Аль Капоне, однако ж туман грез заставил его идти в атаку, обнажив затхлое самодовольство.
– Могу хоть в «Мегаполис» королеву выгулять.
– Барсика своего выгуляешь, понял? – добродушно, но грубо парировала собеседница.
– П-ф-ф-ф, не урчи, малая. Вечером в девять заеду за тобой, куда скажешь.
– Гастелло, 8.
– В «Долине нищих», шоль?
– Испугался?
– Я? Да я вообще никого не боюсь.
– Все крутые пацанчики в итоге оказываются под каблуком.
– П-ф-ф-ф-ф!
– Ну-ну. До девяти, смельчак.
– Тебя как звать-то, королева?
– Ксения.
– Я меня, Марк! Пацаны так зовут, а так-то Жекой можешь звать или любовью всей своей жизни.
– Пока-пока, Жека-Марк или любовь всей моей жизни! – она эротично помахала рукой. Так по крайней мере показалось герою-любовнику. Ксюха зафиналила акт сего действа представлением таинственной подробности своей натуры в виде легковальсирующей знойной задницы, и скрылась за кустами сирени.
– Вот это да, какая очаровательная душой женщина… И не только душой! – подумал Маркин, – Главное, чтобы Дашка не узнала про твои тайные свидания. Ну привет, двойная жизнь, полная вранья. Один неверный шаг и все развалится, точнее будут тебе и похотливые желания, и ядерная война…
***
День. Белосветск. «Долина нищих».
– Брат, ну как ты меня не понимаешь? Я почти люблю ее.
– Я тебе уже в десятый раз спрашиваю, причем тут моя «бэха»?
– А я в десятый раз тебе отвечу, что зачетную телочку надо выкатывать на зачетной тачечке, вот и прошу братское сердце. Таких, как она, может, раз в жизни встречают. Ты хочешь лишить меня такого шанса?
– Ладно, уговорил!
– А говорят, что мордва жадная… Врут!
– Помоешь!
– Само собой… И пропылесошу! Как ж королеву-то в грязной карете вести?
– И заправишь!
– На пятьсот!
– До полного!
– Какой же ты все же жадный, Сашок! Ты не Кулёмин, ты – Выжигин!
– Либо до полного, либо езжай на своей «копейке».
– Без ножа режешь, братишка! Ладно, но ты мне еще поможешь!
– Это уже за отдельную плату!
– Вот если бы ты мне не нужен был, я бы тебе прям сейчас по роже дал. Тебя когда-нибудь пиздили пачкой сахара? Нет? А это больно!
– Но нужен же? – расплылся в улыбке Кулёк, прошедший районную школу аморальности и лицемерия, – Жми на болевые точки и любой человек пойдет на уступки!
– Я тебе сейчас нажму, охереешь!
– Но-но-но, каратист, держи свои пояса подальше от меня, а то ж тебе надо рисануться перед бабой, да? Чего ты там удумал?
– У меня есть план! Ты пойдешь со мной в «Мегаполис».
– За вход ты платишь!
– Хорошо! – Жека так глубинно мотивировался на сию иллюзию успеха, что готов был уже подписаться на что угодно.
– И на пару коктейлей!
– Я тебе даже не сказал, что делать…
– Ясное ж дело что… Приставать к твоей барышне. Чай, не глуподырый!
– Да-да, а я весь такой герой-любовник типа позову вас на улицу выйти.
– Кого это вас?
– Володя еще идет.
– Какой? Наш, шоль? Гора?
– Ага.
– И ты типа нас двоих уработаешь?
– Ну не уработаю, так потолкаемся, ну припишем друг другу… А потом вы дернете оттуда!
– С Горой, да? С Володей? – Кулёк выдержал ироничную паузу. –Убежим?
– Ну да!
– Я, конечно, понимаю, ты у нас крутой малый, черный пояс, все дела, но план у тебя говно, конечно!
– Другого нет!
– Но за бутылку коньяка готов поучаствовать в этом беспонтовом спектакле. Чего не сделаешь ради друга?
– Возьми любую с товара нашего.
– Не-е-е-ет, так не пойдет! Внутри «Мегаполиса». И представление не начнется, пока я ее не выпью. А там у тебя будет типа преимущество, мол, я пьян.
– Слышь, слон таежный, я тебя и трезвого одной левой размотаю. Ставки он тут повышает! Охерел, шоль, совсем?
– А Володю?
– А Володя не так притязателен к оплате. Мы с ним так-то выросли вместе, осваивали горшки в садике и в школе рисовали на последних партах. С ним я договорился дешевле, чем с тобой, за бутылку нашего коньяка. Он даже за вход за себя заплатит.
– Ну тупенький слегка, что уж тут поделать.
– Зато его душевная простота всем нравится, а ты вот куксишься.
– Слов в сценарии ему не давай, пусть молчит. Еще ляпнет чего не то, а он может, – Сашок изобразил басовитый говор Володи, – Я хуею с тебя Рая, дом сгорел, а ты живая! – затем расхохотался, – И все, пиши пропало, весь твой план крахом. Беседы надо поручить его хитрейшеству и наглешейству.
– Тебе, шоль? – улыбнулся Жека.
– Ну, а кому ж еще-то?
– Если б ты меня не ободрал, как липку, то я, может, и порадовался бы за тебя, но так больше осадку.
– Сходи тогда к Костику, он тебе свой «пирожок» даст. Он как раз уже, поди со смены приехал. Твоя дама сердца поведется на свежий запах хлеба… А потом к Пахе в гараж веди… А нет, его ж жена выгнала из дому, он там теперь навсегда осел.
– Слышь, рожа буржуйская, ты не наглей давай, а то выкину тебя из нашего алкобизнеса.
– Да, я с вами только из личного интереса. Чего ты думаешь, мне бабки нужны?
– Всем нужны!
– Ну не те копейки, что твое предприятие зарабатывает.
– Ты давай берега не путай!
– А то что?
– А то выйдешь с утра, а ласточка твоя на пеньках стоит. Напомню, с чего мы начинали.
– Э-э-э-э!
– Вот и не экай тут! В девять я ее забирать еду с Гастелло, тут недалеко. В восемь ты там!
– А что так рано? Кто вообще в «Мегаполис» к восьми ходит? Школьницы? Надо к двенадцати, чтоб туц-туц-туц.
– Не волтожиться идешь, а другу помогать. Выжрешь свой коньяк, по роже получишь и домой спать!
– Ты охренел? Как это по роже?
– Имитировано!
– А если нормально ляжет?
– Я тебе и так сполна компенсировал.
– Еще нет! – Кулёк показал жест отымания денег.
– Держи! – Жека достал из кармана лопатник, отмусолил товарищу оговоренную сумму и забрал ключи от «бэхи», – В десять начало спектакля! Ладно, погнал я марафетиться!
– Полный бак не забудь.
– Ага.
– Жека и это, – Сашок крикнул уже запрыгивающему в машину товарищу, – Приоденься там прилично, а то опять, поди, в костюме с выпускного пойдешь!
– Мне его вообще-то порвали, когда твою наглую рожу от кулака спасал, так что завали-ка ты.
– Ладно, молчу-молчу!
«Бэха» с буксами сорвалась с места.
***
Вечер. Белосветск. Ночной клуб «Мегаполис».
Кулёк слегка опоздал к назначенному времени, отчего нашел Володю у барной стойки, потягивающего пенное.
– Здорова, Гора!
– Здорова! А ты что, на цыганскую свадьбу собрался?
– В смысле?
– Что это за рубаха с цветами? – Володя показал трезвый критический взгляд, развеяв романтический культ товарища, – Еще и до пуза расстегнулся, рыжьем светишь, смотри-ка отоварят и трос вместе с башкой снимут.
– Не снимут! Ты ж со мной! А кто будет на такую махину залупаться? – парировал Сашок и по-свойски потрепал товарища за его здоровенное плечо.
– Мы тут как бы по делу!
– А как же? Два коньяка! – пытаясь переорать долбящую музыку, Кулёк обозначил бармену свое стремление к алкогольным возлияниям.
«Ночной клуб «Мегаполис» – страна чудес и ярких красок», – так гласил плакат на входе, но всем, кто попадал сюда, хотелось добавить: «На фоне унылой серой жизни Белосветска». На самом же деле это клуб как клуб: абсолютно чужое и непонятное архитектурное убожество снаружи, внутри – огни, липкий пол от пролитых напитков, в воздухе едкая смесь духов, сигаретного дыма, бухла и пота, неистово орущий музон и девицы в трусах на сцене, коих трогать нельзя, ибо сразу заимеешь дело с беспредельной охраной, что на входе бесцеремонно кошмарит гостей. С последними шутки плохи, вышвырнут, только щурься. Остается половозрелым юнцам лишь смотреть, да трахать глазами. Такой вот аттракцион самоотравления. На танцполе же контингент попроще – типичные представительницы пединститута и медколледжа, живущие в общаге, в которую обратно до рассвета уже и не пускают, а первая электричка в родовую деревню лишь в шесть утра, потому решение со своими скромными пожитками предаться ночи кажется вполне логичным. Мосты сожжены позади, а впереди вся жизнь. За вход заплати, а там, глядишь, и угостят. По счету и оплата. Кому улыбка, а кому с продолжением… Как карта ляжет. Всяких хватает. Одни снимаются, другие – снимают. Гусары здесь тоже третьего пошиба, жухлые обсосы, галантностью бедны, без целостности душевного движения, зато бьют крепко, обнажая доминирующие черты. Правда, недолго. Бою быть, но за пределами «Мегаполиса». Охрана толпой молотит и правых, и левых, и всех – на выход. А уходить на такой грустной ноте кому ж охота? Вот все и стараются вести себя прилично, насколько сие позволяют горящий огонь внутри и чешущиеся органы. Хорошо, если это только кулаки. А то ж постпубертатные подростки, не нашедшие любви, заводятся с полоборота. Социальный коктейль намешивается водкой с пивом, да еще десятком разных напалмовых смесей. Осторожно, взрывоопасно! Смешивать, но не взбалтывать!