Аламут
– Не плачь, Сара. Тебе же хорошо с нами.
– Если бы я знала, что ты меня хоть немного любишь, мне было бы легче. Мой Муавия был так красив и так сильно меня любил.
– Ну, я же тебя люблю, – сказала Халима.
А потом снова начала расспросы.
– А Мириам тоже была в гареме?
– Да. Но с ней было все по-другому. Она была как королева. Из-за нее погибло двое мужчин.
– А почему тогда она пришла сюда?
– Родственники ее мужа продали ее из мести, потому что она была неверна ему. Она опозорила всю семью.
– А почему она была неверна ему?
– Этого ты еще не понимаешь, Халима. Он не был для нее тем самым.
– Наверняка он любил ее.
– О, любил, он погиб от любви к ней.
– Откуда ты все так хорошо знаешь?
– Она сама рассказала, когда пришла к нам.
– То есть она не была здесь до вас?
– Нет. Первыми пришли я, Фатима, Джада и Сафия. И только потом – Мириам. Тогда мы еще были равны. И только Апама нам приказывала.
– А как тогда Мириам познакомилась с Сайидна?
– Точно не могу сказать. Он пророк и все знает и видит, наверное. Однажды он послал за ней. Она нам не сказала, но мы догадывались. С тех пор мы уже не были равны между собой. Она начала приказывать нам и перечить Апаме. Она становилась все могущественнее, и теперь ее должна слушаться даже Апама. И поэтому Апама ее ужасно ненавидит.
– Это все очень странно.
Вошла Зайнаб и села за свой столик перед зеркалом поправить волосы и накраситься.
– Пора идти, Халима, – сказала она. – Сейчас будет урок Апамы, а ее лучше не злить. Смотри, чтобы не прийти в класс в последний момент… Вот румяна и тушь, накрась щеки и брови. И розовая вода, подушись ей. Мириам послала меня за тобой. Поторопись!
Зайнаб с Сарой помогли Халиме привести себя в порядок. Потом все втроем отправились в класс.
Апама вошла, и Халима едва сдержала смех. Но взгляд старухи и зловещая тишина, воцарившаяся с ее приходом, как бы говорили Халиме быть осторожной. Девушки встали и низко поклонились.
Старуха была чудно разодета. На костлявых ногах болтались широкие шаровары черного шелка. Ее красная жилетка была расшита золотом и серебром. Голову покрывал небольшой желтый тюрбан с длинным пером цапли. В ушах висели огромные золотые серьги-кольца, украшенные драгоценными камнями. Шею ее в несколько рядов обвивала нить крупных жемчужин. Запястья и щиколотки были украшены драгоценными браслетами искусной работы. Вся эта роскошь лишь подчеркивала ее старость и уродливость. Вдобавок ко всему она накрасила губы и щеки кричащим кармином, а глаза оттенила черным и выглядела как ожившее пугало. Жестом она приказала девушкам сесть и начала искать глазами Халиму. Затем, беззвучно рассмеявшись, начала говорить визгливым голосом:
– Хорошо вы накрасили девчонку. Сейчас она глупо таращится, как гожая телка, которая не видала быка и не знает, что ею движет… Слушай внимательно, чтобы чему-то умному научиться! Не думай, что твои подруги такими умными с неба свалились. Хоть они и развратничали по гаремам до прихода в мою школу, лишь здесь они осознали, насколько сложно искусство любви. На моей родине, в Индии, ему начинают обучать с нежного возраста, ведь, как мудро сказано, жизнь коротка, учеба длится долго… Знаешь ли ты вообще, сиротинушка, что значит – мужчина? Знаешь, почему то черное убожество, которое принесло тебя вчера в наши сады, не настоящий мужчина? Говори!
Халима дрожала всем телом. В отчаянии искала она помощи подруг, но те опустили глаза.
– Ты, похоже, язык проглотила, растяпа! – закричала старуха. – Погоди, я тебе объясню.
С каким-то злорадством принялась она объяснять отличия мужчин и женщин.
Халима не знала, куда себя деть от стыда.
– Теперь ты поняла, девчонка? – спросила Апама наконец.
Халима боязливо кивнула, хотя половину прослушала, а другую половину не поняла.
– Сам великий Аллах поручил мне в наказание вбить столь высокую мудрость в головы этим гусыням! – воскликнула она. – Осознают ли эти цикады, сколько знания и сколько врожденного чутья нужно, чтобы всесторонне удовлетворить своего господина и возлюбленного? Упражняться, упражняться и еще раз упражняться! Лишь это приведет ученицу к цели. К счастью, справедливая судьба отняла у вас возможность посрамить высокое искусство любви своей кобыльей похотью. О, мужчина – это чувствительная арфа, на которой женщина должна уметь играть сотни различных мелодий! А если она глупа и неумела, ах, какие же дрянные звуки будет издавать арфа! Если же она даровита и кое-чему научилась, то в ее умелых руках арфа заиграет небывалой красоты созвучиями. Глупые обезьяны! Вы должны стремиться извлечь из врученного вам инструмента больше звуков, чем вам кажется, что он может издать. Да не накажут меня добрые духи тем, что мне придется слушать неумелое треньканье, скрежет и завывания!
Она начала подробно разъяснять то, что называла своей высокой наукой и искусством, и от стыда кровь прилила Халиме к шее, ушам и щекам. Однако она нехотя прислушалась. Ее охватило страшное любопытство. Будь они с Сарой наедине или хотя бы не будь рядом Мириам, при которой она больше всего стеснялась, наверное, объяснения Апамы увлекли бы ее. А так она опустила глаза, чувствуя себя почему-то виновницей и соучастницей.
Наконец Апама договорила. Она с достоинством покинула класс без прощания и поклона. Девушки выбежали на улицу и пошли гулять в сады, разбившись на группы. Сара держалась Халимы, которая не решалась подойти к Мириам.
Но Мириам сама позвала ее. Обняла за талию и повела за собой. Сара тенью следовала за ними.
– Ты уже привыкла к нашему образу жизни? – спросила Мириам.
– Мне все кажется необычным и новым, – ответила Халима.
– Надеюсь, ничего неприятного?
– Нет, конечно! Мне все очень нравится. Но только я так многого не понимаю.
– Потерпи, дорогая. Всему свое время.
Халима положила Мириам голову на плечо и незаметно посмотрела на Сару. Халиме было смешно. Она поймала Сарин взгляд, полный мук ревности.
«Меня любят», – подумала она, и сердце наполнилось радостью.
Тропинка привела их сквозь развесистые насаждения к шумящему потоку, который несся глубоко внизу среди скал. Халима заметила, что сады, должно быть, были разбиты на скалистой поверхности.
На одной из прибрежных скал загорали ящерицы. Их спины блестели, как изумруды.
– Смотри, какие красивые, – сказала Мириам.
Халиму передернуло:
– Бр-р-р. Я их не люблю. Они злобные.
– Почему?
– Нападают на девочек.
Мириам и Сара усмехнулись.
– Кто тебе такого наговорил, милое дитя?
Халима испугалась, что, похоже, опять сказала глупость, и осторожно ответила:
– Мой предыдущий господин говорил: «Бойся мальчишек! Если они перепрыгнут стену и ворвутся в сад, беги от них. Под одеждой они наверняка прячут ящерицу или змею, которых натравили бы на тебя, чтобы они тебя укусили».
Мириам и Сара громко рассмеялись. Сара пожирала Халиму глазами, а Мириам, кусая губы, сказала:
– Ну, здесь нет злых мальчишек, а наши ящерицы совсем кроткие и домашние. Они еще никому не сделали ничего плохого.
Затем она засвистела. Ящерицы стали крутить головами, словно пытаясь найти зовущего их.
Халима втиснулась между Мириам и Сарой, так она чувствовала себя в безопасности, и сказала:
– И правда, красивые.
Из расщелины показалась узкая голова, сверкнув раздвоенным языком. Халима окаменела от страха. Голова поднималась все выше, а шея становилась все длиннее. Сомнений не осталось – из расщелины лезла большая желтая змея, очевидно призванная Мириам.
Ящерицы разбежались во все стороны. Халима вскрикнула и хотела утащить оттуда Мириам и Сару, но те ее остановили.
– Не бойся, Халима, – успокаивала ее Мириам. – Это наша хорошая знакомая. Мы зовем ее Пери, она вылезает из своей норки, если посвистеть. Она просто умница, на нее никто не может пожаловаться. Да и вообще, мы здесь, в садах, все дружны, и люди, и животные. Мы отрезаны от мира и радуемся друг другу.
Халима успокоилась, но оставаться на том месте не хотела.
– Пожалуйста, давайте пойдем, – увещевала она девушек, а те, смеясь, послушно шли за ней.
– Не бойся ты так, – пожурила ее Мириам. – Ты же видишь, мы все тебя любим.
– У вас есть и другие животные?
– У нас их много. В одном из садов целый зверинец, но туда можно добраться только на лодке. Когда у тебя будет время, попроси Ади или Мустафу отвезти тебя туда.
– С удовольствием. А край, в котором мы живем, очень большой?
– Настолько большой, что умрешь от голоду, если тут потеряешься.
– Ой! Тогда я одна никуда больше не пойду.
– Не все так плохо. Сад, в котором живем мы, – это, по сути, остров, который с одной стороны отделен потоком, а со всех остальных сторон – искусственными рвами. Этот сад не так уж велик, ты не потеряешься, если покинешь его, но при этом не перейдешь водные преграды… Но там, под теми скалистыми стенами, там леса, а в них дикие гепарды…
– А откуда у вас Ахриман, такой милый и послушный?
– Как раз из тех лесов. Еще недавно он был совсем как котенок. Мы кормили его козьим молоком, да и сейчас не даем ему мяса, чтобы не одичал. Его принес нам Мустафа.
– Мустафу я не знаю.
– Он хороший человек, как и все наши евнухи. Когда-то служил факелоносцем у знатного господина. Служба была тяжкой, вот он и убежал. Теперь он вместе с Моадом охраняет сады… Но нам пора возвращаться в класс. Фатима и Зулейха будут нас учить музыке и пению. Фатима так красиво поет!
– О, это мне нравится!
* * *Урок музыки и пения был для девушек приятным развлечением. Мириам дала им полную свободу. Они могли переходить из комнаты в комнату, дудеть в татарский курай[9], бренчать на арфе и лютне, ударять по струнам египетской гитары, сочинять и распевать шутливые песенки, критиковать друг друга и спорить, а Фатима и Зулейха напрасно старались воззвать к своему авторитету. Девушки смеялись, рассказывали истории и наслаждались баловством.
Сара снова привязалась к Халиме:
– Ты хочешь дружить с Мириам. Я видела.
Халима пожала плечами:
– От меня ничего не скроешь. Я тебя насквозь вижу.
– Ну, и что с того?
В Сариных глазах стояли слезы.
– Ты сказала, что будешь дружить со мной.
– Я ничего не обещала.
– Врешь! Я тебе поэтому столько всего рассказала.
– Я больше не хочу говорить об этом.
Все стихло, Сара и Халима тоже замолчали и прислушались. Фатима взяла гитару и, подыгрывая себе, запела. Пела старые, красивые любовные песни.
Халима была заворожена.
– Ты должна записать мне слова, – сказала она Саре.
– Запишу, если ты будешь меня любить.
Сара хотела прижаться к ней, но Халима ее оттолкнула:
– Не сейчас. Я должна послушать.
После урока девушки остались в классе. У каждой была своя работа. Они шили и вышивали, а некоторые отправились к большому, наполовину готовому ковру и продолжили вплетать нити. Другие принесли красивые резные прялки, сели к ним и стали вращать колесо. Они разговаривали о домашних делах, о своей прежней жизни, о мужчинах и о любви. Мириам наблюдала за девушками, прохаживаясь среди них, заложив руки за спину.
Халима думала о ней. У нее еще не было своей работы. Она слушала разговоры то тут, то там, пока ее мысли не остановились на Мириам. Если они с Сайидна были в добрых отношениях, что происходило между ними? Неужели она тоже, будучи в гареме, делала вещи, о которых говорила Апама? В это Халима не могла поверить, она отмахивалась от таких мыслей, убеждая себя, что это не может быть правдой.
Ужинали прямо перед заходом солнца. Потом шли гулять. Тьма опустилась в сады внезапно, и над ними засияли первые звезды.
Халима шла по тропинке, держа за руки Сару и Зайнаб. Они разговаривали вполголоса. Шум потока усилился, и этот край, чужой и неизвестный, распростерся перед ними в бесконечность. Сердце Халимы защемило. Ей было горько и сладко одновременно, словно она, такая маленькая, потерялась в чужом волшебном мире. Все казалось ей таинственным, слишком таинственным для понимания.
В гуще заполыхал огонь. Пламя начало двигаться, и Халима в страхе прильнула к своим спутницам. Пламя все приближалось, и наконец перед ними появился мужчина с горящим факелом в руке.
– Это Мустафа, – сказала Сара, – который охраняет сады.
Мустафа был крупным, круглолицым негром, одетым в пеструю рубаху до пят, повязанную на поясе толстой веревкой. Увидев девушек, он добродушно засмеялся.
– Так это наша новая пташка, принесенная к нам ветром? – сказал он приветливо, глядя на Халиму. – Какое маленькое и хрупкое создание.
Вокруг горящего факела заплясала темная тень. Это закружилась у огня большая ночная бабочка. Все взгляды следили за ней. Вот она почти коснулась огня, а вот она снова полетела вверх, сделав большую петлю, и пропала во тьме. А потом снова вернулась, все одичалее мечась в танце вокруг пламени, сужая круги, пока огонь наконец не охватил ее крылья. Послышался треск, и бабочка, словно горящий метеорит, упала на землю.
– Бедняжка! – вскрикнула Халима. – Но почему она была так глупа?
– Аллах послал ей это наваждение, нападать на огонь, – ответил Мустафа. – Спокойной ночи.
– Как странно, – сказала Халима вполголоса.
Девушки вернулись домой и разошлись по спальням. Разделись и легли спать. От событий минувшего дня у Халимы голова шла кругом. Смешной Ади, говорящий в рифму, умелый танцор Асад, разодетая Апама со своей бесстыдной наукой, таинственная Мириам, девушки и евнухи. И посреди этого всего она, Халима, которая всегда мечтала о неизведанных краях и жаждала волшебных приключений!
– Это хорошо, – сказала она сама себе и попыталась уснуть. И в эту минуту кто-то осторожно коснулся ее. Не успев закричать, она услышала прямо у своего уха Сарин голос:
– Тихо, Халима, не разбуди Зайнаб.
Она забралась к Халиме под покрывало.
– Уйди, – сказала Халима так же тихо. Но Сара прижалась к ней.
Халима отстранилась, а Сара начала увещевать ее, шептать на ухо. Халима повернулась к ней спиной, заткнула пальцами уши и мгновенно уснула.
Сара вернулась к себе в постель.
Вторая глава
Приблизительно в то же время, как Халима по странному стечению обстоятельств попала в неизвестные ей сады, по широкой военной дороге ехал в том же направлении, но с другой стороны, с запада, молодой человек на черноватом ослике. Не так давно, должно быть, забросил он детские амулеты[10] и обвил свою голову мужским тюрбаном. На его подбородке едва пробивался первый пушок, а у его живых, умных глаз еще было детское выражение. Он ехал из города Саве, находящегося где-то на полпути между Хамаданом и старой столицей – городом Рей. В Саве его дед Тахир много лет назад основал братство исмаилитов[11], которое на первый взгляд занималось глубоким почитанием мученика Али, а на самом деле готовило план переворота по свержению сельджукских[12] правителей. В это братство приняли и некоего бывшего исфаханского муэдзина[13]. Вскоре после этого власти неожиданно напали на членов братства во время тайного собрания и некоторых бросили в тюрьмы. Подозрение в предательстве пало на муэдзина. За ним стали наблюдать и вскоре убедились, что подозрение обоснованно. Его тайно приговорили к смерти и исполнили приговор. За это власти задержали главу братства, Тахира, и повелели казнить его по приказу великого визиря Низама аль-Мулька. Братство в страхе распалось, и стало казаться, что исмаилизм в Саве исчез навсегда.
Когда внуку Тахира исполнилось двадцать лет, отец рассказал ему обо всем. Велел оседлать осла и собираться в путь. Он отвел сына на башню и, указав на островерхий заснеженный Демавенд, светящийся в бесконечной дали над облаками, сказал:
– Авани, мой сын, внук Тахира! Езжай прямо по дороге, что ведет на гору Демавенд. Когда прибудешь в город Рей, попроси указать путь на Шахруд, Королевскую реку. Иди вдоль реки до самых верховий, которые будут прямо под крутыми склонами. Там ты увидишь крепость Аламут, Орлиное гнездо. В ней старый друг твоего деда и моего отца, Тахира – да покоится он с миром, – собирает всех, кто исповедует учение исмаилитов. Скажи ему, кто ты, и попросись к нему на службу. Так ты сможешь отомстить за убийство деда. Благословляю тебя!
Внук Тахира надел на пояс кривую саблю, почтительно поклонился отцу и оседлал ослика. Беспрепятственно добрался он до города Рей. В караван-сарае спросил он, как легче всего доехать до Королевской реки.
Содержатель караван-сарая сказал:
– Что ведет тебя к реке Шахруд? Не будь твое лицо так невинно, я заподозрил бы, что ты хочешь присоединиться к главарю с гор, собирающему вокруг себя еретических псов.
– Не знаю, о чем ты, – отпирался внук Тахира. – Я еду из Саве, чтобы встретить караван, который отец послал в Бухару, но он что-то долго едет обратно.
– Выйдя из города, оставь Демавенд по правую руку. Ты окажешься на проторенной дороге, по которой идут караваны с востока. Не сходи с нее, и она сама приведет тебя к реке.
Внук Тахира поблагодарил его и вновь оседлал ослика. Через два дня в пути он услышал вдали шум воды. Свернул с дороги и погнал ослика прямо к реке. Тропа вдоль нее вела то через пустынные поля, то через густые кустарники. Уклон реки становился все круче, а шум воды все громче.
Когда он наполовину проехал, наполовину прошел полдня, его неожиданно окружил отряд всадников. Они напали так внезапно, что внук Тахира и не вспомнил о сабле. Придя в себя, он потянулся к рукояти, но было уже поздно. На него было направлено семь острых копий. «Бояться позорно», – решил он. Но как быть с таким превосходством противника?
Предводитель всадников обратился к нему:
– Что ты тут рыщешь, желторотик? Форелей хочешь наловить? Смотри, не проглоти сам свой крючок!
Внук Тахира был в замешательстве. Если это всадники султана, а он скажет им правду, ему конец. А если это исмаилиты, а он будет молчать, они решат, что он лазутчик. Он отпустил рукоять сабли и в отчаянии искал ответ в немых лицах воинов.
Предводитель весело подмигнул своим спутникам и сказал:
– Мне так и кажется, мой юный пехлеван[14], что ты ищешь то, чего не терял.
При этих словах его рука быстро скользнула меж стременем и седлом, и в ней оказалось белое знамя на коротком древке, знак приверженцев Али.
«А вдруг это ловушка? – подумал Авани. – Все равно! Рискну!» – воскликнул он про себя. Он соскочил с осла и протянул руку к знамени, которое предводитель протянул ему навстречу. Почтительно приложил он знамя к своему лбу.
– Все верно! – воскликнул предводитель. – Ты ищешь крепость Аламут. Следуй за нами.
И он погнал коня по тропе вдоль Шахруда. Внук Тахира, вскочив на осла, пустился за ним. Воины поскакали следом.
Они были все ближе к горам, и шум Шахруда все усиливался. И вот они добрались до скалистой вершины, на которой возвышалась сторожевая башня. На ней развевалось белое знамя. У той вершины русло реки сворачивало в крутое ущелье.
Предводитель отряда придержал коня и велел остальным тоже подождать. Он помахал в сторону башни знаменем и получил в ответ знак, что проход свободен. Они въехали в темное, холодное ущелье. Путь был тесен, но сделан добротно, местами высечен прямо в скале. Глубоко внизу шумел поток.
На одном из поворотов предводитель остановился и указал вытянутой рукой вперед.
Внук Тахира увидел недалеко перед ним две высокие башни, белевшиеся посреди темных скал, словно призраки. Солнце освещало их, и они все сияли в его лучах.
– Это Аламут, – сказал предводитель и поехал дальше. Извилистый путь вел их далее вдоль потока, пока ущелье внезапно не разомкнулось. Внук Тахира широко раскрыл глаза. Перед ним была несокрушимая скала, а в ней крепость, часть которой была высечена в скале. Рядом с ней Шахруд разделился на два рукава и объял крепость, словно держа ее в тисках. Крепость была целым поселением, постепенно поднимавшимся от передней части к задней. По четырем углам стояли четыре башни, причем две задние заметно возвышались над передними. Крепость вместе с рекой была скованна двумя крутыми, неприступными склонами, и, словно мощные врата, закрывала путь из ущелья.
Это был Аламут, самая мощная из пятидесяти крепостей в округе Рудбара. Ее построили дейлемские короли, и ходили слухи, что она неприступна.
Предводитель отряда подал знак, и с другой стороны, со стены, на железных цепях опустили тяжелый мост через поток. Всадники прошумели по нему через могучую круглую башню в крепость.
* * *Они пришли на большой двор, разделенный на три широкие террасы, поднимавшиеся одна за другой, будто ступени. Посередине террасы были соединены каменными лестницами. Вдоль стен слева и справа росли высокие тополя и платаны, под которыми были самые настоящие пашни. На них паслись табуны лошадей, ослов и лошаков. В отдельном загоне лежало несколько десятков верблюдов и спокойно жевало. По сторонам располагались хлева, казармы, гаремы и другие здания.
Трескотню и шум, как на пасеке, услышал внук Тахира и удивленно осмотрелся. На средней террасе упражнялось несколько отрядов воинов. Он слышал резкие приказы, треск щитов и копий, бряцание сабель. Раздавалось ржание коней и крики ослов.
Другие мужчины укрепляли стены. Лошаки тащили тяжелые камни, которые работники потом поднимали на шкивах на нужные места. Возгласы и крики гремели со всех сторон, полностью перекрывая шум потока.
Они спешились, и предводитель спросил проходящего мимо воина:
– Сотник Минучехер на вахте?
Воин мгновенно остановился и ответил:
– Да, десятник Абуна.
Предводитель махнул юноше рукой, предлагая следовать за ним. Они повернули к одной из нижних башен. Откуда-то слышались резкие удары, сопровождаемые криками боли. Внук Тахира оглянулся на крики. К каменной колонне был привязан человек, раздетый по пояс. Огромный негр в коротких полосатых штанах и красной феске бил его по голой спине кнутом из переплетенных ремней. С каждым ударом кожа лопалась на новом месте. Кровь струилась из ран. Рядом стоял воин с ведром воды и время от времени поливал несчастного.
Видя ужас в глазах внука Тахира, десятник Абуна насмешливо улыбнулся.
– Мы тут не спим на перинах и не мажемся амброй, – сказал он. – Если ты на это рассчитывал, ты здорово просчитался.
Внук Тахира молча шел рядом. Ему было так любопытно, чем провинился несчастный, что заслужил такое жестокое наказание, но странная тревога подавила его смелость, и он не спросил.
Они вошли в башню. Под ее сводами внук Тахира ясно осознал, как могучи крепостные стены. Целые каменные пласты были положены друг на друга. Темная влажная лестница вела наверх. По длинному коридору прошли они в просторную комнату, где на полу лежал простой ковер. В углу лежало несколько подушек, а на них полусидел-полулежал мужчина лет пятидесяти. Он был в теле, носил короткую кудрявую бородку, уже слегка тронутую сединой. На голове его возвышался большой белый тюрбан, а его длинная рубаха была расшита золотом и серебром. Десятник Абуна поклонился и ждал, пока мужчина не заговорит с ним.
– Что нового ты принес, Абуна?
– Этого юношу мы поймали в разведке, сотник Минучехер. Говорит, что собрался в Аламут.
При этих словах сотник неспешно поднялся. Перед внуком Тахира стоял мужчина, огромный, как гора. Он упер кулаки в бока, устремил взгляд на юношу и громко закричал:
– Ты кто, несчастный?
Внук Тахира вздрогнул, но быстро вспомнил слова отца и осознал, что пришел в крепость добровольно попроситься на службу. Он пришел в себя и вполне спокойно ответил:
– Меня зовут Авани, я внук того самого Тахира из Саве, которого великий визирь когда-то велел обезглавить.
Сотник смотрел на него с удивлением и недоверием:
– Говоришь правду?
– Зачем мне лгать, господин?
– Если так, то знай, что имя твоего деда золотыми буквами записано в сердцах всех исмаилитов. И наш Господин будет рад принять тебя в ряды своих воинов. Ты же ради этого пришел?
– Да, я пришел служить верховному повелителю исмаилитов и отомстить за смерть деда.
– Хорошо. Чему ты обучен?
– Чтению и письму, господин. Еще грамматике и стихосложению. Знаю наизусть почти половину Корана.
Сотник усмехнулся:
– Неплохо. А что с военным искусством?
Внук Тахира был смущен:
– Езжу верхом, стреляю из лука, немного владею мечом и копьем.
– Женат?
Юноша покраснел до ушей:
– Нет, господин.
– Ты предавался разврату?
– Нет, господин.
– Хорошо.
Сотник Минучехер обратился к десятнику:
– Абуна! Отведи ибн Тахира к да’и Абу Сораке. Скажи ему, что от меня. Уверен, он будет рад.
Они поклонились и покинули покои сотника. Вернулись во двор. Колонна, к которой был привязан человек, битый кнутом, уже освободилась. Лишь несколько капель крови выдавало то, что там случилось. Ибн Тахир до сих пор ощущал легкий страх. Однако его уже обнадеживало осознание личной безопасности, ведь, очевидно, быть внуком мученика Тахира что-то да значило!