Аламут

По ступеням прошли они на среднюю террасу. Справа было низкое здание, вроде казармы. Перед ним десятник остановился и осмотрелся, словно кого-то ища.

Темнокожий юноша в белых штанах, белой рубашке и белой феске бежал мимо, и десятник остановил его, вежливо сказав:

– Сотник посылает меня с этим юношей к да’и Абу Сораке.

– Тогда за мной! – Темнокожий молодой человек громко рассмеялся. – Почтенный да’и как раз учит нас стихосложению. Мы на крыше.

И, повернувшись к ибн Тахиру, добавил:

– Ты пришел, чтобы стать фидаином?[15] Тебя ждут удивительные открытия. Я Обейда, ученик.

Ибн Тахир не вполне понимал его, но шел за ним вместе с десятником.

Они поднялись на крышу. Пол ее был покрыт жесткими коврами. На них сидело, скрестив ноги, около двадцати юношей, так же одетых во все белое, как и ученик Обейда. На коленях они держали таблички и писали на них слова старца в широкой белой тунике, сидевшего перед ними с книгой в руках.

Учитель поднялся, увидев пришедших. Недовольно нахмурившись, он спросил десятника:

– Что ты ищешь у нас в этот час? Не видишь, что сейчас время учебы?

Десятник в смущении закашлял, а ученик Обейда незаметно смешался со своими товарищами, с любопытством рассматривавшими чужака.

Абуна сказал:

– Прости, что я помешал твоему уроку, почтенный да’и. Сотник послал меня передать тебе этого юношу.

Старый проповедник и учитель смерил ибн Тахира взглядом с головы до пят.

– Кто ты и чего хочешь, мальчик?

Ибн Тахир почтительно поклонился:

– Меня зовут Авани, я внук того самого Тахира, которого приказал казнить в Саве великий визирь. Отец послал меня в Аламут служить делу исмаилитов и отомстить за смерть своего деда.

Лицо старца просияло. Вытянув руки, он поспешил к ибн Тахиру и тепло обнял.

– Как счастливы мои глаза, что видят тебя в этой крепости, внук Тахира! Твой дед был нашим с Господином хорошим другом… Иди, Абуна, и поблагодари сотника от моего имени!.. А вы, юноши, хорошенько посмотрите на своего нового товарища! Когда я буду объяснять вам историю и борьбу исмаилизма, я не смогу не упомянуть славного деда этого юноши, исмаилита Тахира, ставшего первым в Иране мучеником за наше дело!

Десятник подмигнул ибн Тахиру, словно говоря: «Видишь, неплохо мы все провернули», и исчез в проходе, ведущем вниз. Да’и Абу Сорака держал юношу за руку, расспрашивал об отце и о делах в родном краю и пообещал, что сообщит о его прибытии главному предводителю. Наконец он сказал одному из учеников, сидящему на полу:

– Сулейман! Отведи ибн Тахира в спальню и покажи ему место того недостойного, что был разжалован в рядовые! Позаботься, чтобы он смыл с себя дорожную пыль и переоделся. И чтобы был готов к вечерней молитве!

Сулейман вскочил, поклонился старцу и сказал:

– Позабочусь, почтенный да’и!

Он позвал ибн Тахира следовать за собой. Они пришли в низкие помещения. Посреди узкого коридора Сулейман приподнял завесу над входом и пустил ибн Тахира вперед.

Они вошли в просторную спальню.

У стены напротив было около двадцати низких лежанок – больших холстяных мешков, набитых сухой травой, – с покрывалами из конского волоса. Подушками служили седла. На стене над ними были одна над другой прибиты деревянные полки, на которых в строгом порядке были расставлены разные предметы необходимости: глиняные миски, молитвенные коврики, гигиенические принадлежности. У изножья каждой кровати стояла деревянная подставка, где размещался лук с колчаном стрел и копья – короткое и длинное. На противоположной стене висело три бронзовых светильника с множеством восковых свечей. В углу стояла колонна с емкостью для масла. Под свечами висело двадцать тяжелых кривых сабель, а рядом – столько же круглых плетеных щитов с выпуклым бронзовым центром. В комнате было десять зарешеченных окон. Всюду царила чистота и строжайший порядок.

– Эта постель свободна, – сказал Сулейман и указал на одну из лежанок. – Ее бывшему владельцу пришлось отправиться к рядовым пару дней назад. Здесь, около тебя, сплю я, а с той стороны Юсуф из Дамгана. Это самый крупный и самый сильный ученик в отряде.

– Говоришь, мой предшественник был разжалован в рядовые? – удивился ибн Тахир.

– Да, он был недостоин стать фидаином.

Сулейман взял с полки аккуратно сложенную белую рубаху, белые штаны и белую феску.

– Идем в купальню, – позвал Сулейман ибн Тахира.

Они вошли в соседнее помещение с каменной купелью и текущей водой. Ибн Тахир быстро вымылся и надел выданный Сулейманом убор.

Они вернулись в спальню, и ибн Тахир сказал:

– Отец передал мне приветствие для верховного повелителя. Как думаешь, когда я смогу предстать перед ним?

Сулейман рассмеялся:

– Забудь об этом, дорогой мой. Я здесь уже год, а до сих пор не знаю, как он выглядит. Из нас, учеников, его еще никто не видел.

– Значит, его нет в замке?

– Есть. Но он не покидает своей башни. Ты еще услышишь. Такое услышишь, что у тебя челюсть отвиснет… Говоришь, ты из Саве. А я родом из Казвина.

Ибн Тахир внимательно рассматривал Сулеймана за разговором. Более красивого юношу было трудно себе представить. Высокий, как кипарис, с острыми, но приятными чертами лица, с щеками, потемневшими от солнца и ветра. На темной коже проступал здоровый румянец. Его бархатные карие глаза с орлиной гордостью смотрели на мир. Под носом и на подбородке проглядывал легкий пушок. Весь его вид говорил о храбрости и дерзости. Когда он улыбался, показывал ряд крепких белых зубов. Его смех был искренним и немного колким, но это не отталкивало.

«Будто какой-то герой из «Шахнаме»[16], – подумал ибн Тахир и сказал:

– Я заметил, что у вас у всех лица острые и твердые, как у тридцатилетних. Но, судя по росту бородки, я бы вам не дал и двадцати.

Сулейман засмеялся и ответил:

– Подожди две недели и тоже будешь таким. Мы здесь не цветы собираем и не бабочек ловим.

– Я хотел спросить, – начал ибн Тахир. – Ранее внизу я видел, как били кнутом привязанного к колонне человека. Мне интересно, чем он провинился, что заслужил такое наказание.

– Ужасное преступление, мой дорогой. Он должен был сопровождать караван, направлявшийся в Туркестан. Погонщики не были исмаилитами и по дороге пили вино. Ему тоже предложили, и он не отказался, хотя Сайидна это строжайше запретил.

– Сайидна запретил? – удивился ибн Тахир. – Но ведь запрет был наложен Пророком, он действует для всех правоверных!

– Ты этого пока не можешь понять, птенчик. Сайидна может разрешить и запретить все, что хочет. Мы, исмаилиты, должны подчиняться лишь ему.

Ибн Тахир был удивлен. На душе его стало тревожно. Он начал расспрашивать дальше:

– Ты сказал, моего предшественника разжаловали в рядовые. А за что?

– Он говорил о женщинах, и очень неприлично.

– Это запрещено?

– Строжайше! Мы избранный отряд, и, когда будем посвящены, будем служить самому Сайидна.

– Посвящены в кого?

– Я же говорил – в фидаины! Когда окончим учебу и пройдем испытания, станем фидаинами.

– Кто такие фидаины?

– Фидаин – это исмаилит, готовый без вопросов пожертвовать собой по приказу верховного повелителя. Если он погибнет, станет мучеником. А если выживет, исполнив тяжелый долг, будет повышен до да’и, а потом еще выше.

– Мне это все в новинку. Думаешь, будет трудно пройти испытания?

– Не сомневаюсь. Иначе бы не готовились к ним каждый день с утра до вечера. Шестеро учеников не вынесли тягот. Один умер на месте, пятеро сами попросились в рядовые.

– А не проще было уйти из Аламута, чем так унизиться?

– Эх, дорогой мой, с Аламутом шутки плохи. Тот, кто оказался в крепости, не может по своей воле покинуть ее живым. Здесь многое скрыто.

В комнату прибежали ученики. Они вымылись в купальне и были готовы к вечерней молитве. Великан, почти на голову выше ибн Тахира, повалился на соседнюю лежанку и сказал:

– Я Юсуф из Дамгана. Человек я неплохой, но лучше меня не задирать и не подшучивать надо мной. Ты меня еще узнаешь.

И потянулся могучими конечностями, словно подкрепляя свои слова.

Ибн Тахир усмехнулся:

– Я слышал, что ты самый крупный и сильный из учеников.

Великан резко вскочил:

– Кто сказал?

– Сулейман.

Разочарованный, Юсуф снова лег.

Юноши посмеивались. Обейда подошел к ибн Тахиру и, раскрыв негритянский рот, сказал:

– Тебе у нас нравится, ибн Тахир? Конечно, тебе пока трудно сказать, ты только что пришел. Но, проведя четыре месяца в крепости, как я, ты позабудешь обо всем, что принес из внешнего мира.

– Слышали черножопого? – засмеялся Сулейман. – Только намочил клювик в аламутской медовухе, а уже других поучает!

– Мне что, тебя поучать, ты же тупой как пень? – рассердился Обейда.

– Мир, братья! – заворчал Юсуф со своей постели. – Не подавайте плохой пример новичку!

К ибн Тахиру подошел широкоплечий юноша с кривыми ногами и серьезным лицом.

– Я Джафар из Рея, – представился он. – В крепости я год, и, если захочешь что-то узнать по учебе, обращайся.

Ибн Тахир поблагодарил. Ученики стали по очереди подходить к нему и представляться. Афан, Абдур Ахман, Омар, Абдалах, ибн Вакас, Хальфа, Сохаил, Озаид, Махмуд, Арслан… И наконец, подошел самый маленький.

– Я Наим из Демавенда, – сказал он.

Все засмеялись.

– Без сомнений, один из демонов, обитающих на горе, – пошутил над ним Сулейман.

Наим сердито посмотрел на него.

– Мы много учимся, – продолжил Наим, – многому должны научиться. Знаешь наших учителей? Тот, который соблаговолил принять тебя, – это почтенный да’и Абу Сорака. Он славный миссионер, проповедовал во всех исламских землях. Сайидна нам его назначил за старшего. Он преподает историю Пророка и святых мучеников, павших за дело исмаилитов. Ведет и грамматику, и стихосложение на местном языке пехлеви.

– Слышали пташку? Самый маленький, но самый шумный.

Сулейман смеялся, и остальные тоже. А потом сам взял слово:

– Ты скоро сам узнаешь своих учителей, ибн Тахир. Пока запомни, что да’и Ибрахим, который учит нас догматике, алгебре, арабской грамматике и философии, – хороший друг Сайидна и с ним лучше не ссориться. У него нужно знать все наизусть. А грек аль-Хаким снесет любую болтовню, главное – не молчать. Сотник Минучехер не терпит возражений, его приказы должны исполняться немедленно. И чем быстрее выполняешь его приказы, тем выше он тебя оценит, тем больше ты ему будешь нравиться. Да’и Абдул Малик молод, но Сайидна его очень ценит. Он силен и закален – выдержит тяготы и боль, поэтому презирает тех, кто не может стиснуть зубы. Он воспитывает в нас силу воли, и его предмет самый важный, помимо догматики…

– Не пугай так моего голубочка! – перебил его Юсуф. – А то еще убежит. Смотрите, он весь побелел!

Ибн Тахир покраснел:

– Это от голода. Я весь день не ел.

Сулейман весело засмеялся:

– У нас ты узнаешь все виды поста, дорогой мой. Стоит лишь познакомиться с да’и Абдул-Маликом.

Протяжно затрубил рог.

– К молитве! – позвал Юсуф.

Все взяли с полки завернутые коврики и поспешили с ними на крышу. Ибн Тахир тоже схватил сверток над своей лежанкой и проследовал за ними.

На крыше их ждал да’и Абу Сорака. Увидев, что все пришли и разложили коврики, он повернулся на запад, лицом к святым местам, и начал религиозный обряд. С громкой молитвой он пал ниц, раскинул руки и снова поднялся, как предписано законами верующих. Закончив молитву, он еще раз выпрямился, поднял руки к небу и снова пал ниц, моля:

– Прииди, аль-Махди, Сулимый и Чаемый! Освободи нас, самозванцев, и спаси нас, еретиков! Мученики Али и Исмаил, молитесь за нас!

Ученики повторяли его движения и слова. Внезапно стемнело. С соседних крыш долетали до них размеренные голоса других молящихся. Сердце ибн Тахира защемило странно и тревожно. Ему казалось, что все происходящее с ним нереально, что ему просто снится очень живой сон. И этот открытый призыв Али и Исмаила, на который верующие вне Аламута решались только за закрытыми дверями! Он был озадачен и растерян.

Все встали, вернулись в спальню и убрали коврики на свои места. Потом отправились ужинать.

Примечания