Хасан из Амузги молчал. Всякого он мог ждать, но не такого зверства. Подобное надругательство для горца, носящего папаху, пострашнее смерти. Замешательство, написанное на лице Хасана, как бы придало уверенности Исмаилу. Он кликнул со двора своих людей и приказал привести осла.
«Умру, но не дамся!» – пронеслось в голове Хасана, и он ловким прыжком бросился на Ибрахим-бея и стал душить его. Но тут подлетели трое из слуг Исмаила, связали Хасана и вывели… А Ибрахим-бей, утирая платком взмокшую шею, пробурчал:
– Я же говорил, что ему это не понравится.
Исмаил юлой вертелся вокруг турка и приговаривал:
– Ах он мерзавец! Душить человека вздумал! Да мы его!.. Хорошо ты придумал. Вот сейчас мы посмеемся!..
В этот самый миг перед Исмаилом вдруг предстал Саид Хелли-Пенжи.
– Ты предлагал нечестивцу помочь совершить побег? – заорал Исмаил.
– Я?!
– Подлец! – Исмаил с маху ударил его плетью по лицу. Брызнула кровь. – Так вот ты каков? А я-то! Пригрел змею!..
Казалось, Саид Хелли-Пенжи не стерпит столь оскорбительного отношения и вот-вот бросится на Исмаила. Но нет.
– Дай же мне объяснить, – взмолился он, – я хотел вызвать у него доверие, чтобы он раскрылся, а потом бы я уж все тебе доложил. Он и мне враг, не только тебе! – выкручивался Саид. – Ты не должен сомневаться в моей преданности. Привыкший к свободе, я бы и дня здесь не пробыл, если бы не решил служить тебе верой и правдой. Бежать-то от тебя ведь ничего не стоит. Я и не из таких ловушек уходил…
Покупатели Корана
Почтенные куймурцы теперь частенько приходили к слепому Ливинду посидеть, послушать, как Ника-Шапи читает удивительную книгу, поразмыслить и порассуждать о жизни.
Вот и сегодня собрались они, расселись в круг на балконе ветхой сакли Ливинда. Муумина подала им лесных груш и грецких орехов. Заодно принесла несколько небольших камней – колоть орехи.
Ника-Шапи день ото дня все больше увлекался чтением. Наблюдая, как радушно потчует их Муумина, старик словно бы специально открыл книгу на той самой странице, где говорилось о добрых, достойных хвалы горских обычаях.
– «Почтенный горец, – читал Ника-Шапи, – если тебя не поприветствовал чей-нибудь сын, будь он малым дитятей или взрослым мужчиной, останови его и сам поздоровайся. И если краска стыда ляжет на его лицо, значит, он понял свою ошибку. Но если он ничего не сумел понять, не забудь об этом случае и непременно сходи к его отцу, а нет отца – к старшему из родичей, и скажи о проступке сына. Стоит хоть в малом расслабить узду, – чего доброго, потеряем высокочтимое в наших горах уважение к старшему… И сын, и брат, и всякий младший при отце и при любом из старших по возрасту должен быть сдержанным и почтительным, готовым услужить. Ни курить, ни пить при старших не смеет малый. Суровой кары заслуживает нечистый на руку. Не подсудны лишь кража яблок из чужого сада и моркови с грядки соседа, да еще кража книги… Не подсудны, потому что в двух первых случаях это суть детское озорство, а утаившего чужую книгу не грех и поощрить, ибо, значит, он жаждет познания…»
Ника-Шапи, закашлявшись, прервал чтение. И затем с улыбкой сказал:
– Выходит, почтенные, я мог бы украсть эту мудрую книгу у нашего Ливинда, и вам ничего бы не оставалось, как похвалить меня за эдакое…
– Да, да! Выходит, что оно так… – заулыбались вокруг. – А ты что на это скажешь, Ливинд?
– Всё берите, – взмолился слепец, – только книгу оставьте мне!..
– Так уж и быть, Ливинд! – успокоил его Ника-Шапи. – Оно, конечно, хорошо, что кража книги не возбраняется. Но дело не только в этом. Главная мысль здесь куда глубже. Смысл изречения в том, что всячески приветствуется стремление к знанию…
– Читай дальше, Ника-Шапи! – попросили вокруг. – Очень добрая книга. Не иначе, святой ее писал!..
Ника-Шапи перелистнул страницу, надкусил спелую, сочную грушу и снова углубился в чтение:
– «Прежде чем сесть за еду, соверши омовение, за хлеб-соль принимайся с именем аллаха на устах и при этом забудь обо всем злом. Пусть на душе у тебя будет светло и да не оскудеют твои закрома. И упаси тебя аллах, никогда не прикасайся к хлебу ножом. Ломай его руками, да так, чтобы все до единой крошки остались в твоих ладонях. И возблагодари при этом земледельца, подарившего тебе это добро»… Очень все хорошо сказано! – оторвавшись от книги, заметил Ника-Шапи.
– Что и говорить! Такую бы книгу да в каждый дом, чтобы люди с раннего детства учились по ней, как жить надо. Все бы тогда стали чище и благородней…
– Жаль, что она у нас одна…
Тихую беседу гостей Ливинда вдруг оборвал крик куймурского мангуша-глашатая Юхарана. Аульчане уж и не помнят, с каких оно пор, словно бы вечно – и при царе, и при Советах, и вот теперь, бог знает при ком – все новости им объявлял с верхней крыши все тот же Юхаран.
Слепой Ливинд всполошился, кликнул Муумину, что сидела поодаль и обшивала белый башлык серебристой тесьмой, остававшейся еще от матери. По всему видно, готовила подарок Хасану из Амузги.
– Сходи-ка, дочка, послушай, что там глашатай объявит, какую еще печаль обрушит на наши головы…
Муумина тотчас выбежала за ворота. Вернулась она очень скоро и рассказала, что Юхаран сообщил, будто у него в сакле остановились важные люди, которые скупают кораны. За книгу с медной застежкой обещают особо высокую плату.
– Пятнадцать баранов.
– Да это же целое богатство! – воскликнул слепой Ливинд. – Слышите, почтенные, – пятнадцать баранов! И кончилась бы наша полунищенская жизнь за счет закията![13 - Закият – пожертвования мечети в пользу нищих.]
– Так-то оно так! – закивал головой Ника-Шапи.
– А что, добрые люди, – с улыбкой спросил Ливинд, – уж не медная ли застежка на нашей книге?
– Медная, медная, отец! – выдохнула Муумина, опередив явно чем-то взволнованных куймурцев – гостей отца.
– Неужто, дочь моя! Может, на этот раз аллах смилостивился и правда ниспослал нам удачу?! Шутка ли, такое богатство – целых пятнадцать баранов! Пяток из них мы прирезали бы. Мяса хватило бы на всю зиму, а из шкур сшили бы новую шубу. Остальных десять можно сберечь, весной они приплод дадут, пусть каждая овца хоть по ягненку принесет, и то сколько добра! – размечтался Ливинд.
– И не жаль тебе такую книгу! – сказал один из гостей.
– Жаль-то оно, может, и очень жаль, – развел руками слепой Ливинд, – да ведь и дочку мне жаль. Посмотрите, в какую ветхость пришла моя сакля, того и гляди скоро совсем развалится. А Муумина уже, видите, совсем взрослая. К тому же и белый всадник объявился, скоро…
– Прости нас, Ливинд, – прервал излияния слепого хозяина Ника-Шапи, поднимаясь с места, – ты так нас раззадорил своими мечтами, захотелось и нам у себя дома посмотреть – не залежался ли и там коран с медной застежкой.
– И верно, надо и нам посмотреть, – всполошились все гости, – человек мечтает – судьба смеется!..
Куймурцы разошлись. Отец с дочкой остались одни.
– Где наша книга, Муумина? – спросил слепой Ливинд.
– Вот она, отец, у меня в руках.
– Та самая, по которой Ника-Шапи читал? Не подменили ли ее ненароком?
– Нет, отец, никто не подменил. Я как вошла, сразу взяла книгу у Ника-Шапи.
– Отнеси, доченька, ее тем людям. Хоть и очень мне жаль расставаться с такой мудрой книгой, но делать нечего… Только бы она оказалась именно той, за которую хотят дать баранов!..
– А может, не надо этого делать, отец?..
– Как же не надо! Ведь если за нее и правда дадут столько добра, кончится наша бедность. И свадьбу тебе надо играть, приодеться тоже надо… Иди, дочка… Иди, а я буду молиться, чтоб книга наша оказалась той самой, за которую овец со двора Юхарана пригонят к нам.
– Хорошо, отец, я пойду!
– Смотри только, чтобы тебя не обманули. Боюсь я, как бы во всем этом подвоха какого-нибудь не было. За одну книгу и столько овец!.. Ну да ладно, иди.