Попроси меня. Т. IX
В республике «Свобода» всё отчётливее нарастала атмосфера всеобщего психоза. Начавшиеся репрессии со стороны государства были спровоцированы догмой о равенстве, отрицающей индивидуальность (особенно творческую), которую «Свобода» воспринимала как опасность для своего существования. В свою очередь, крепкое личностное начало, столкнувшись с действиями властей, осознало, что его уничтожают как субъект, что вызвало защитную реакцию.
Поэтому насилие государства породило ответный бунт крестьян, отказывавшихся вступать в колхозы. Помимо жалоб в местные и центральные инстанции, росло число публичных протестов, перераставших в восстания. В январе–марте 1930 года количество таких мятежей превысило две тысячи, и для их подавления привлекались силы ОГПУ и армия. Чтобы не отдавать свой скот в коллективное хозяйство, крестьяне забивали животных. Поголовье сократилось в два–три раза. Опасения полномасштабного крестьянского восстания вынудили Сталина отступить. В марте–апреле 1930 года он опубликовал статьи «Головокружение от успехов» и «Ответ товарищам колхозникам», а Центральный комитет партии выпустил постановление «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении», в котором всю ответственность за «перегибы» возложили на региональные власти.
«Первый вопрос. В чем состоит корень ошибок в крестьянском вопросе?
Ответ. В неправильном подходе к середняку. В допущении насилия в области хозяйственных отношений с середняком. В забвении того, что хозяйственная смычка с середняцкими массами должна строиться не на основе насильственных мер, а на основе соглашения с середняком, на основе союза с середняком. В забвении того, что основой колхозного движения в данный момент является союз рабочего класса и бедноты с середняком против капитализма вообще, против кулачества в особенности.
Пока наступление велось против кулачества в едином фронте с середняком, все шло хорошо. Но когда некоторые наши товарищи, опьяненные успехами, стали незаметно сползать с пути наступления на кулака на путь борьбы с середняком, когда они, в погоне за высоким процентом коллективизации, стали применять к середняку насилие, лишая его избирательного права, "раскулачивая" и экспроприируя его, — наступление стало искривляться, единый фронт с середняком стал подрываться, и, ясное дело, кулак получил возможность попытаться вновь стать на ноги.
Забыли, что насилие, необходимое и полезное в деле борьбы с нашими классовыми врагами, недопустимо и пагубно в отношении середняка, являющегося нашим союзником.
Забыли, что кавалерийские наскоки, необходимые и полезные для решения задач военного характера, непригодны и пагубны при решении задач колхозного строительства, организуемого к тому же в союзе с середняком.
В этом корень ошибок в крестьянском вопросе»67.
После опубликования партийных документов темп коллективизации снизился, из колхозов начался массовый отток крестьян. Но эта передышка была недолгой: несмотря на некоторые тактические уступки, государственная политика коллективизации продолжалась.
До 1927 г. факт отставания жизненного уровня населения от царского времени открыто признавался советскими вождями, объяснявшими это последствиями империалистических и гражданских войн. В 1928 г. национальный доход СССР составлял 88% от уровня 1913 г. В связи с продовольственным кризисом (точнее, индустриализацией) и товарным дефицитом с 1928 по 1935 гг. была введена карточная система. Полностью отоварить свои карточки могли лишь рабочие ведущих промышленных объектов. Лишь в 1931 г. появляется постановление о снабжении по карточкам интеллигенции, в частности врачей, учителей. Одновременно с карточной системой были открыты и «коммерческие» магазины, где можно было купить любой товар по ценам, в 5–6 раз превышающим карточные. Нормы продажи товаров по карточкам постоянно снижались, сокращался их ассортимент. Рабочие голодали. «Тов. Рыков. Просим Вас от имени 50.000 рабочих Ижевского завода спасите нас от голода. Столовые закрываются, дают воду с овсяной крупой и немного хлеба. В магазинах дают до полфунта черного хлеба или муки на человека, больше ничего не дают вот уже месяц. Мы пухнем с голода, работать нет сил. Раньше дармоедам–солдатам давали по 3 фунта черного хлеба и по четверти фунта мяса и по полфунта круп да на ужин, а они ничего не делали, а мы несем тяжелую работу, особенно в литейном цехе. Рабочие бегут с производства, продают все с себя лишь бы подкормить детей»68 — писали рабочие Ижевского завода в августе 1930 г. председателю СНК А.И. Рыкову, в то время когда 1930 г. был рекордным по сбору урожая, но собранное зерно вывозилось за границу. Голод давал возможность руководителям предприятий заставлять рабочих трудиться непосильно, так как за выданное в небольшом количестве дополнительное продовольствие голодные люди соглашались повышать выработку, становясь ударниками труда. Но даже скудных дополнительных пайков всем ударникам не хватало.
Еще более тяжелым, чем в городе, было положение сельчан. Колхозно–совхозный сектор к 1932 г. давал более 80% товарно–зерновой продукции. Однако объем поставок продуктов питания в город в целом упал. Причиной тому были неэффективность наспех созданных колхозов, небрежное отношение к скоту и технике. Крестьяне работали из рук вон плохо, желая развала созданных колхозов. Заготовки 1932 г. шли с огромным трудом, много продуктов утаивалось, расхищалось, гибло. Погода усугубила ситуацию: сильная жара привела к засухе. Потери зерна при его уборке выросли до беспрецедентных размеров.
В ответ власть пошла на принцип. Её репрессивные действия теперь были направлены уже против самих колхозников, начавшись с резкого повышения норм сдачи сельхозпродукции. План хлебозаготовок в 1932 г. был составлен исходя из завышенной предварительной оценки урожая (в реальности он оказался в два–три раза ниже), а партийно–административное руководство страны требовало неукоснительного его соблюдения, и на местах началось фактически полное изъятие собранного хлеба у крестьян. Заготовители во многих хозяйствах, на Украине, Кубани, Северном Кавказе, в Поволжье, подчистую забирали не только товарную продукцию, но и семена, а также зерно, предназначенное для оплаты по трудодням. Несмотря на засуху, из деревень было изъято больше хлеба, чем в рекордный по урожаю довоенный 1913 г.
7 августа 1932 г. был издан закон «Об охране социалистической собственности», получивший в простонародье название «закон о пяти колосках», установивший жестокие наказания за «хищение социалистической собственности», вплоть до расстрела с конфискацией всего имущества (а при смягчающих обстоятельствах — лишение свободы на срок не менее 10 лет с конфискацией имущества). К уголовной ответственности привлекались даже дети. В эти самые хлебные районы — Украину, Кубань, Северный Кавказ, Казахстан, Поволжье — теперь пришел голод. Информация о голоде, высокой смертности, направлявшаяся в местные и центральные органы власти, становилась секретной. Власть всячески опровергала все проскальзывающие сведения, в помощь голодающим не была мобилизована ни советская, ни мировая общественность. В дни, когда голод уносил жизни тысяч людей, проходил I Всесоюзный съезд колхозников–ударников под лозунгом «Сделать все колхозы большевистскими, а колхозников зажиточными»69. С зимы 1932 г. смертность из–за недоедания стала нарастать. Появились случаи трупоедства и людоедства. Вымирали целыми семьями. По меньшей мере, голод унес более 3 млн человеческих жизней (по другим оценкам, 5–8 млн). Пик смертности пришелся на весну–лето 1933 г. Весной 1933 г. голодающие районы получили от государства семена и начали сев, но последствия голода долго ещё давали о себе знать. Разразившийся голод заставил сельских жителей мигрировать в другие районы и города. В пресечении подобного явления территории голодающих окружаются армейскими частями, а в 1932 г. Сталин вводит паспортный режим без выдачи паспортов селянам (паспорта вернули в городах, поселках городского типа, райцентрах, а также в Московской области и ряде районов Ленинградской области). Так, покинувшие деревню, не имевшие паспортов, переходили в разряд «беглых» (как при крепостническом строе). Всеобщая паспортизация способствовала слежке за перемещением населения и при необходимости ограничению свободы передвижения.
К концу 1932 — началу 1933 гг. складывается система централизованного управления колхозами во главе с Наркомземом СССР. Чтобы окончательно сломить крестьянство и завершить коллективизацию на период с 1933 по 1934 гг. при МТС (машинно–тракторные станции) образуются чрезвычайные партийные органы — политотделы, подконтрольные лишь политотделу Наркомзема СССР. Наделенные широкими полномочиями политотделы следили за общим порядком в колхозах, обеспечивали выполнение планов посевов и уборки, контролировали выдачу трудодней, выявляли «вредителей». Большую часть урожая колхозы сдавали по обязательным хлебопоставкам по ценам в 10–12 раз ниже рыночных. ещё часть урожая шла в виде натуроплаты МТС за обработку колхозных полей.
В 1935 г. на II съезде колхозников–ударников был принят новый «Устав сельскохозяйственной артели». При его обсуждении Сталин вынужденно пошел навстречу желаниям большинства крестьян, разрешив колхозникам иметь «личное хозяйство, небольшое, но личное», в виде приусадебных участков земли. «Сочетание личных интересов колхозников с общественными интересами колхозов, — сказал Сталин, — вот где ключ управления колхозов»70. С 1939 г. в связи с обострившейся военной опасностью и созданием стратегических запасов продовольствия для членов колхозов устанавливается обязательная годовая норма трудодней. За ее невыполнение колхозник мог лишиться приусадебного участка — фактически единственного средства существования. Тем самым труд колхозника окончательно приобретает зависимый крепостнический характер. В том же 1939 г. был установлен налог на каждое плодовое дерево и каждую огородную грядку крестьянского подсобного хозяйства вне зависимости от урожая71. Одновременно увеличивался размер обязательных государственных поставок колхозов.
К 1937 году коллективизация в СССР была в основном завершена. В этот период 93 процента крестьянских дворов оказались объединены в 243,7 тысячи колхозов. На селе установилось двоевластие: колхоз и государство, однако последнее слово оставалось именно за государством. В народе после 1930–х годов появилось выражение, что ВКП(б) — это второе издание крепостного права, введенного большевиками.
Формально советская политическая система к началу 1930–х обладала рядом черт, присущих цивилизованному демократическому государству христианского типа. Высшая власть принадлежала Всероссийскому съезду Советов, чьи депутаты избирались на основе всеобщего избирательного права. Однако на деле ещё в 1920–е годы власть полностью перешла в руки партийно–государственного аппарата. Несмотря на громкие пропагандистские акции, попытки привлечь в аппарат рабочих от станка не увенчались успехом. Сама идея использовать рабочих как средство борьбы с бюрократизацией оказалась нереалистичной. К 1930 году из миллиона служащих более 60 процентов принадлежали к непролетарским слоям.
Законодательно власть партийного аппарата закреплялась статьей 126 Конституции СССР, которая позволяла принимать совместные решения государственных и партийных органов. Это придало аппарату официальный статус. Подчинение номенклатуры аппарату завершило формирование системы государственной власти. Ключевой особенностью советской номенклатуры была ее закрытость. Обычные граждане не знали ни о самом списке государственных должностей, который с 1932 года стал государственной тайной, ни о полномочиях и привилегиях отдельных чиновников. В 1930–е верховная власть в СССР принадлежала не конституционному ВЦИК, а высшим партийным органам — Политбюро, Оргбюро, Секретариату ЦК, на которых решались вопросы вплоть до самых мелких. Со временем формальная роль Советов только усиливалась. Например, с 1937 по 1966 год законодательная инициатива лишь в 3 из 140 случаев исходила от депутатов Верховного Совета. За всё время существования советского парламента не было ни одного голосования против заранее подготовленных аппаратом постановлений. Логическим завершением концентрации власти стало создание «секретариата тов. Сталина». Этот пост фактически стал высшим исполнительным органом партии. Одновременно все ключевые правительственные должности заняли сторонники и выдвиженцы Сталина: К.Е. Ворошилов, ставший в ноябре 1925 года наркомом по военным и морским делам, Г.Г. Ягода, возглавивший ОГПУ в 1926 году, и В.М. Молотов, занявший пост председателя Совнаркома СССР в декабре 1930 года.
За десятилетие до войны штат административного управления быстро рос. Если в начале 1930–х управленцев было около 300 тысяч, то перед войной их число достигло нескольких миллионов. Культ личности Сталина начал формироваться сразу после смерти Ленина. В топонимике появились культовые названия: в 1924 году Юзовку переименовали в Сталино, в 1925 году Царицын — в Сталинград, в 1929 году Душанбе — в Сталинабад, в 1934 году Цхинвали — в Сталинари. Уже на XIV съезде партии Ворошилов отождествил партийную линию с личностью Сталина: «Тов. Сталину, очевидно, уже природой или роком суждено формулировать вопросы несколько более удачно, чем кому–либо другому члену Политбюро. (Смех. Аплодисменты.) Тов. Сталин является — я это знаю — главным членом Политбюро, однако, никогда не претендует на первенство, в разрешении вопросов он принимает наиболее активное участие, и его предложения чаще проходят, чем чьи–либо другие. (Смех, аплодисменты.)»72 Большое значение в легитимации сталинского режима придавалось представлению о том, что его власть соответствует интересам всего народа и следует марксистско–ленинской идеологии. Используя мощь пропагандистского аппарата, создавалась иллюзия непосредственного участия советских людей в великих достижениях.
5 декабря 1936 года Чрезвычайный VIII Всесоюзный съезд Советов, созванный «ввиду особой важности» вопроса, утвердил текст новой советской конституции. Его принятию предшествовало многомесячное «всенародное» обсуждение, в котором участвовало 55 процентов взрослого населения страны. В ходе обсуждения вносились предложения, носившие скорее апологический характер, например, именовать председателя Президиума Верховного Совета СССР президентом и избирать его всеми гражданами, отменить смертную казнь, сделать так, чтобы «колхозники работали за деньги, а не трудодни». Для контроля за свободой мнений и создания видимости единодушного одобрения проекта НКВД жестко контролировал весь процесс «всенародного обсуждения». Около 30 номеров газет, допустивших серьезные ошибки и «извращения» во время обсуждения, были конфискованы.
Принятие основных демократических прав личности и создание демократических институтов должны были показать миру, что советский режим эволюционирует в сторону западных конституционных систем. После того как XVII съезд объявил о победе социализма, необходимо было теоретически обосновать начало нового этапа революции. Согласно марксистской доктрине, с победой социализма должен был начаться период отмирания диктатуры пролетариата, замещения государственных функций общественными организациями и развития общественного самоуправления. Первоначальный проект конституции, подготовленный Бухариным, содержал эти идеи. Однако уже 1 января 1933 года Сталин осудил такую позицию как троцкистскую. По его мнению, отмирание государства должно происходить через его усиление, прежде всего репрессивных органов. Диктатура пролетариата должна сохраняться до полной победы коммунизма. Понимая необходимость снять социальную напряженность, вызванную насильственной коллективизацией и голодом 1933–1934 годов, провозглашение тезиса о построении социализма должно было убедить народ, что главные трудности позади и жертвы были не напрасны.
Важным нововведением конституции 1936 года стала реорганизация органов Советской власти. Областные и республиканские съезды Советов были упразднены. На базе двухпалатного ЦИК СССР создавался новый орган — двухпалатный Верховный Совет, который осуществлял все законодательные и иные полномочия СССР. Вместо Президиума ЦИК был создан Президиум Верховного Совета. На местах избирались районные, городские, областные и республиканские Советы, которые стали называться Советами депутатов трудящихся. Конституция впервые провозглашала право на труд, отдых, образование и материальное обеспечение по старости или в случае потери трудоспособности. Также провозглашались все основные политические права: свобода слова, печати, собраний и неприкосновенность жилища. Однако с оговоркой: эти права могли реализовываться лишь «в соответствии с интересами трудящихся»73. Новая конституция заменила неравные и многоступенчатые выборы всеобщими, прямыми и равными при тайном голосовании. Депутаты избирались свободно, но стать кандидатом было нельзя свободно. Статья 141 указывала, что право выдвигать кандидатов принадлежит общественным организациям, включая коммунистическую партию. В реальности пределы декларируемых прав и свобод определялись статьей 58 УК РСФСР (о контрреволюционной пропаганде), формулировка которой была настолько широкой, что позволяла подвести под неё простую критику должностного лица74.
Конституция, принятая в СССР в 1936 году, и основанный на ней основной закон РСФСР 1937 года на словах закрепляли, что Российская Федерация, как и любая другая союзная республика, сохраняет за собой суверенитет и ведет государственные дела независимо. Однако на деле полномочия и возможности республики были существенно урезаны. К примеру, в ведении правительства РСФСР не находилось ни одной ключевой отрасли тяжелой промышленности — все они полностью подчинялись союзному центру. Согласно новой конституции, количество союзных республик, входящих в СССР, увеличилось с семи до одиннадцати. Закавказская Федерация была упразднена, а входившие в неё Азербайджан, Армения и Грузия стали самостоятельными союзными республиками. Также статус союзных республик получили Казахстан и Киргизия.
В июле 1937 года утвердили Положение о выборах в Верховный Совет, которое не устанавливало ограничений на число выдвигаемых кандидатов, что теоретически допускало возможность альтернативных выборов. Однако позже, чтобы показать единодушную поддержку власти населением, была выдвинута идея блока коммунистов и беспартийных. В итоге в каждом избирательном округе от этого блока выдвигался лишь один кандидат. Так, вопреки конституции и самому Положению о выборах, сложилась практика безальтернативных выборов по принципу «один кандидат — один депутат». Отбор кандидатов проводился обкомами партии по разнарядке из ЦК ВКП(б), где четко указывалось, сколько должно быть рабочих, крестьян, служащих, женщин и молодежи. Перед тем как список утверждали в ЦК, на каждого кандидата запрашивались сведения из НКВД, и только после этого их официально выдвигали на местах как претендентов в депутаты.
С введением в действие Конституции 1936 года советская тоталитарная система продолжила своё укрепление. К 1939 году завершилось формирование новых властных структур, что привело к росту численности партийно–советского управленческого аппарата.
В начале 1930–х годов частный капитал был практически полностью вытеснен из экономики. К 1933 году доля частных предприятий в промышленности упала до 0,5%, в сельском хозяйстве — до 20%, а в розничной торговле они исчезли совсем. По мере того как рынок сворачивался, всё отчетливее проявлялись недостатки командно–административной системы, в первую очередь — отсутствие личной заинтересованности в труде. В поисках замены рыночным механизмам власть сделала ставку на идеологическое воздействие и формирование патриотического подъема. В итоге важнейшим элементом новой системы стала искусственная эйфория, замаскированная под трудовое соревнование. В годы первой пятилетки это проявлялось во встречном планировании, социалистическом соревновании и движении ударных бригад. «Все стерпим, если так нужно будет. Назад у нас дороги нету, только вперед»75 — заверили в мае 1929 года донецкие шахтеры председателя ВСНХ В.В. Куйбышева. Во многом благодаря самоотверженному труду миллионов энтузиастов в первую пятилетку были введены в строй 1500 новых промышленных объектов, появились новая угольно–металлургическая база на востоке страны — Урало–Кузбасс, а также тракторные и автомобильные заводы. Тем не менее, первый пятилетний план оказался провален. Уже к концу пятилетки в тяжелой промышленности наметился резкий спад темпов роста: с 23,7% в 1928 году до 5,5% в 1933 году. Согласно официальным данным, национальный доход за 1929–1933 годы вырос лишь на 59% против запланированных 103%, промышленная продукция — на 102% вместо 130%, а продукция сельского хозяйства сократилась на 14% при ожидаемом росте в 55%. Производство стали, нефти, электроэнергии и бумаги оказалось почти вдвое ниже намеченного. Программа строительства транспортных путей была выполнена лишь на треть. Видя удручающие итоги первой пятилетки, на январском Пленуме 1933 года Сталин заявил, что больше нет необходимости «подхлестывать и подгонять страну»76, и предложил снизить темпы роста промышленного строительства до 16,5% по сравнению с 30% в первой пятилетке.
Экономические трудности вынудили государственную власть активнее использовать привычные рычаги управления, в том числе товарно–денежные отношения. Однако в конечном счете возобладала тенденция к максимальной централизации и усилению планово–распределительного механизма, а сам хозрасчет превратился в простую формальность. С 1931 года плановый подход к хозяйствованию стал политизироваться. В Госплане сосредоточилась разработка всей экономической политики и её инвестиционное обеспечение. Уже в годы второй пятилетки планирование стало всеобъемлющим — от уровня Госплана до отдельного рабочего места. Если в 1929 году предприятиям планировали лишь фонд заработной платы, то с 1932 года начали планировать среднюю зарплату, а с 1934 года — штатное расписание. В планирование было вовлечено и сельское хозяйство. Если весной 1930 года государственные планы посевных включали только задание на время посевных кампаний, то через десять лет план сельхозработ охватывал уже всё основные агротехнические мероприятия. В итоге численность только руководящего состава аппарата управления с 1926 по 1937 годы выросла с 311 тысяч до 1313 тысяч человек, то есть в 4,2 раза, а в сельской местности — в 5,8 раза. Сбои, возникавшие из–за расширения масштабов планирования, власть довольно успешно гасила новыми мобилизациями рабочего класса на ударный труд. Не оправдавший себя лозунг «Техника решает все!» в годы второй пятилетки сменился другим — «Кадры решают все!». В последние месяцы 1935 года вслед за рекордом забойщика шахты «Центральная–Ирмино» А.Г. Стаханова, который 1 сентября за 6–часовую смену выдал десятую часть суточной добычи угля всей шахты, по стране с одобрения ЦК ВКП(б) развернулось стахановское движение. Благодаря этим рекордам власть уже в первом полугодии 1936 года повысила нормы выработки на 13–47%, а затем в отдельных отраслях они были увеличены ещё на 13–18%.
В январе 1933 г. на Пленуме ЦК Сталин заявил: «У нас не было черной металлургии, основы индустриализации страны. У нас она есть теперь. / У нас не было тракторной промышленности. У нас она есть теперь. / У нас не было автомобильной промышленности. У нас она есть теперь. / …В смысле производства электрической энергии мы стояли на самом последнем месте. Теперь мы выдвинулись на одно из первых мест. / В смысле производства нефтяных продуктов и угля мы стояли на последнем месте. Теперь мы выдвинулись на одно из первых мест. / …А все это привело к тому, что страна наша из аграрной стала индустриальной, ибо удельный вес промышленной продукции в отношении сельскохозяйственной поднялся с 48% в начале пятилетки (1928 г.) до 70% к концу четвертого года пятилетки (1932 г.)»77.
Эти слова верны лишь отчасти. Генеральный секретарь предпочел не замечать, что Россия всего пятнадцать лет назад, сыграв ключевую роль в Мировой войне, после неудачного этапа сумела перехватить стратегическую инициативу. Утверждения Сталина об отставании на 50–100 лет от западных стран были либо плодом его воображения, либо политической уловкой, призванной преувеличить темпы экономического роста с началом коллективизации в 1929 году. Согласно альтернативным расчетам, проведенным за рубежом, в период с 1928 по 1941 год валовой национальный продукт СССР вырос не на 345%, как утверждала официальная статистика, а на 97–150%. Иначе говоря, сталинская экономическая модель в довоенные годы могла обеспечить ежегодный прирост национального дохода примерно на 5%. Это высокий показатель, превышающий дореволюционную рыночную экономику (3,4% в 1885–1913 годах при стабильном ведении хозяйства), но не рекордный. Примерно такими же темпами в тот же период развивалась Япония. Плановая распределительная система, а точнее, культ её всемогущества, по многим параметрам продолжала уступать развитым странам. Производство ключевых видов промышленной продукции на душу населения в стране оставалось значительно ниже, чем в большинстве стран Западной Европы и США. Так, выработка электроэнергии, выплавка стали, добыча угля, производство цемента и выпуск тканей на душу населения составляли от половины до четверти от американских показателей. Доля ручного труда даже в самых передовых отраслях превышала 50% и была самой высокой в Европе. Положительным моментом является то, что к концу 1930–х годов по абсолютным объемам промышленного производства СССР занял второе место в мире после США (в 1913 году — пятое). Отставание от ведущих держав по выпуску промышленной продукции на душу населения также сократилось. Если в 1920–е годы разрыв составлял 5–10 раз, то к концу 1930–х — 1,5–4 раза. Правда, немалую роль сыграло то, что капиталистические страны в конце 1920–х — начале 1930–х годов переживали глубочайший экономический кризис. В целом, оценки позволяют утверждать, что благодаря фактору истерии, следуя старой русской «мудрости» — «лес рубят — щепки летят», ценой колоссальных усилий в кратчайшие исторические сроки в СССР был совершен промышленный рывок, заложивший основу для превращения страны в мощную индустриальную державу.