Попроси меня. Т. IX
В своем упрямом и яростном противостоянии большинству партии Троцкий преследовал лишь одну цель — воплощение в жизнь своей идеи перманентной революции. Именно с её осуществлением должно было зазвучать имя Троцкого на весь мир, и именно в этом он отводил себе роль главного мессии, тогда как Ленин остался бы лишь начальной искрой истории. Фактически революция была подарком Троцкому ко дню его рождения, и, очевидно, он усматривал в этом знак Провидения, мистическое напутствие, что ему даны способности воплотить её в максимальной степени — подобно тому, как незначительный денежный подарок с помощью необычайно умных ухищрений можно превратить в целый мешок денег. Троцкий видел себя неким посланником для полного изменения мирового хода событий. На этом он стоял до последнего, представляя всем дело так, что он есть великий гений, тот самый Бруно, до уровня развития которого другие ещё не доросли.
Переход на социалистические «рельсы» и казарменный тип уклада Сталин прекрасно воплотил в 1930–х годах. Однако возможность, которую он дал стране сделать передышку через НЭП, одновременно заложила и минус этой политики: крестьянство привыкло к новым условиям, и переход к социализму вызвал сильное сопротивление, «подогретое» неурожайными годами. Троцкистский немедленный переход, несомненно, был бы более гладким, хотя тоже не обошелся бы без упорства, но видение конечного итога и у того, и у другого было, по сути, одинаковым. В целом, и Сталин, и Троцкий для страны представляли собой два сапога пара, ведущих общество к идеалам мистических фантастов XVIII века с их провоенным устройством всего государства. Это положение лишь утончалось идеями более прогрессивных мистиков XIX века, абсолютной утопией — построения на основе провоенной формы государства (суперкорпорации) так называемого общества безвластия (по Марксу), где каждый контролирует своего соседа (по Ленину). Каждый находится в таком состоянии, при котором выбирает наиболее подходящий для себя путь: скажем, маразматик — маразматический…
Освободившись от оков военного коммунизма, экономика страны уверенно набирала ход. В результате передачи мелких и частично средних промышленных объектов в частные руки к концу 1922 года государству принадлежала лишь одна треть всех ранее национализированных заводов. Крупнейшие и наиболее оснащённые предприятия были сведены в государственные объединения, такие как «Югосталь», «Химуголь», «Донуголь», «Гомза», «Северолес», «Сахаротрест» и другие. Общее управление этими трестами оставалось за ВСНХ, который также занимался перераспределением их доходов. Сами тресты отвечали только за текущее оперативное руководство. Вместо уравнительной оплаты труда ввели тарифную систему, учитывающую квалификацию работника, а также качество и объём выпущенной продукции. Натуральные выплаты, такие как пайки, постепенно заменялись денежной заработной платой. Были отменены всеобщая трудовая повинность и трудовые мобилизации. В 1924 году в СССР собрали первые гусеничные тракторы, а Московский завод АМО выпустил первые несколько десятков грузовых автомобилей.
Развитие товарно–рыночных отношений способствовало возрождению единого всероссийского рынка. Вновь начали работать крупные ярмарки: Нижегородская, Бакинская, Ирбитская, Киевская и другие. Открылись торговые биржи. Частному капиталу предоставили некоторую свободу в промышленности и торговле. Разрешалось создание небольших частных предприятий с числом рабочих до двадцати человек, а также концессии, аренда и смешанные общества.
В период с 1921 по 1924 год сформировалась двухуровневая банковская система: Государственный банк, Торгово–промышленный банк, Банк для внешней торговли, а также сеть кооперативных и местных коммунальных банков. Эмиссия денег, которая раньше была главным источником доходов бюджета, уступила место системе прямых и косвенных налогов, включая промысловый, подоходный, сельскохозяйственный, акцизы на товары массового спроса и местные сборы. Были введены платные услуги за транспорт, связь, коммунальное хозяйство и прочее.
Реформы НЭПа сдерживались нестабильностью денежного обращения и инфляцией. В 1922 году правительство начало денежную реформу. В конце того же года в оборот поступила устойчивая валюта — червонец. Он был приравнен к десяти дореволюционным золотым рублям и обеспечивался золотом, другими легко продаваемыми ценностями и товарами. К 1924 году реформа завершилась: вместо обесценившихся совзнаков в обращение вышли медные и серебряные монеты, а также казначейские билеты. В ходе реформы удалось устранить дефицит бюджета, а с октября 1924 года закон запретил выпуск денег для покрытия бюджетного дефицита.
Промышленное производство в двадцатые годы росло высокими темпами: в 1921 году — 42,1%, в 1922 — 30,7%, в 1923 — 52,9%, в 1924 — 14,6%, в 1925 — 66,1%, в 1926 — 43,2%, в 1927 — 14,2%. Тяжёлая промышленность восстанавливалась быстрее лёгкой. К концу 1920–х годов советская экономика в целом достигла довоенного уровня.
Однако, хотя темпы восстановления были впечатляющими, они оказались ниже тех, что приводила официальная статистика. Официально заявлялось, что национальный доход СССР в 1928 году вырос на 19% по сравнению с дореволюционным. Но современные исследователи полагают, что этот показатель был на 12–15% ниже уровня 1913 года, а в пересчёте на душу населения — на 17–20%.
Высокие темпы роста в период НЭПа во многом объясняются так называемым «восстановительным эффектом»: использовалось уже имевшееся, но простаивавшее оборудование, а в сельском хозяйстве осваивались заброшенные в годы Гражданской войны земли. Когда к концу 1920–х годов эти резервы иссякли, страна столкнулась с необходимостью крупных капиталовложений в промышленность для реконструкции старых заводов с изношенным оборудованием и создания новых отраслей.
Монополия на внешнюю торговлю позволяла завышать цены на промышленные товары, что давало предприятиям прибыль даже при низкой эффективности и плохом качестве продукции. Квалифицированные рабочие составляли лишь 53% от общего числа работников, а приток молодёжи из деревни в города породил массовую безработицу. В 1925 году число безработных достигло 1,5 млн человек. Заработная плата и уровень потребления оставались ниже дореволюционных. Среди рабочих и служащих росло недовольство, и в 1926 году в забастовках участвовали более ста тысяч человек. Иностранный капитал не оказывал значительного влияния на экономику. Как отмечал экономист С.Н. Прокопович (экономист, бывший министр Временного правительства, высланный в 1922 г. из Советской России), заграница «не даст капиталов промышленности, в которой коммунисты играют роль капиталистов, а инженеры отнесены к разряду подозрительных лиц, за которыми нужен глаз да глаз. Русская промышленность была отсталой и до войны. Пока коммунисты после Октябрьской революции насаждали коммунизм, а потом при нэпе выпалывали его, европейские и американские предприниматели и инженеры занимались делом, и между техникой русской и европейской, не говоря уже об американской, образовалась глубокая пропасть. Давать деньги на подправку заведомо нежизнеспособных предприятий никто не будет. Капиталист, давая деньги, хочет иметь уверенность, что они будут приносить доход. Этой уверенности в государственной промышленности, руководимой большевиками и советскими чиновниками, у него быть не может»57.
Между тем в силу законодательных ограничений (частный капитал не допускался в крупную, а в значительной степени и в среднюю промышленность), высокого налогообложения частника и в городе, и в деревне негосударственные инвестиции были тоже крайне ограничены. Как отмечал в 1929 г. экономист–эмигрант А. Югов, «даже и те небольшие свободные средства, которые имеются в стране, советская власть не может получить в свое распоряжение, так как население боится проявить свое благосостояние и держит свои сбережения не в сберегательных кассах, не в займах, а в тайниках или пускает на спекуляцию»58.
В отличие от промышленности, сельское хозяйство восстановилось не сразу. В 1921 году его сильно поразила засуха, последствия которой ощущались и в 1922 году. Посевные площади сократились до 77,7 млн гектаров. Однако подъём промышленности и введение твёрдой валюты стимулировали восстановление аграрного сектора. К 1923 году посевы достигли 91,7 млн гектаров, что составило 99,3% от уровня 1913 года. В 1925 году валовой сбор зерна почти на 20,7% превысил среднегодовой показатель за 1909–1913 годы. Но затем производство зерна постепенно снижалось из–за роста посевов технических культур. К 1927 году довоенный уровень почти восстановился в животноводстве. Крестьяне стали питаться лучше, чем до революции: потребление хлеба на душу населения в деревне выросло к 1928 году до 250 кг, мяса — до 25 кг. Однако всё это сопровождалось растущим товарным голодом, вызывавшим недовольство.
Идея поднять пролетариат России до уровня развитых западных стран была одной из ключевых в большевистской доктрине. Развитие пролетариата требовало роста промышленности, что невозможно без индустриализации. Она должна была обеспечить экономическую независимость, укрепить оборону и увеличить численность рабочего класса. Партийная программа 1919 года предусматривала единый государственный план. Самым известным среди отраслевых планов стал ГОЭЛРО, завершённый к 1920 году. Он ставил цель не только превратить Советскую Россию за десять лет в промышленно развитую страну, но и внедрить новейшие научные и технические достижения во все сферы народного хозяйства.
В период НЭПа часть целей, установленных планом ГОЭЛРО, удалось реализовать: металлургическая отрасль, включая производство сельскохозяйственных машин и станков, развивалась ускоренными темпами. К середине 1920–х годов завершение восстановительных процессов и истощение ресурсов, доставшихся от дореволюционной России, выдвинули на первый план вопросы дальнейшего развития советского строя.
На XIV съезде партии, проходившем в декабре 1925 года, Сталин объявил индустриализацию основным направлением партийной политики. Была определена задача: превратить СССР из государства, импортирующего машины и оборудование, в страну, самостоятельно их производящую. В тот период в Политбюро преобладало мнение о необходимости сдержанных темпов индустриализации из–за нехватки финансов, что стало основанием для критики Троцкого, выступавшего за ускорение. Однако понимая, что при таком подходе Советский Союз не сможет догнать капиталистические державы, уже на следующий год были предприняты шаги для ускорения. Осенью 1926 года партийная конференция «ставит перед государственными и хозяйственными органами задачу всемерного развития машиностроения», потребовав от них «форсировать поставку в нашей стране производства орудий производства, с целью уничтожения зависимости от капиталистических стран в этой решающей для индустриализации области»59. XV съезд партии в декабре 1927 года закрепил этот курс в директивах по составлению пятилетнего плана, утвердив ориентацию на индустриализацию и коллективизацию.
Окутывая страну, магический дух стремился минимизировать затраты на содержание своей формы, по–настоящему сделать её волшебной, но вместе с тем минимальная политическая устойчивость требовала от неё видимого экономического успеха, поэтому прогресс страны должен был осуществляться приемами волшебства «скачка», что означает состояние внутренней истерики системы.
Переход к ускоренной индустриализации был невозможен в рамках прежних представлений о замкнутой природе целостности бытия, а слабо капитализированный НЭП не мог стать двигателем прорыва, поскольку экономика получала слишком мало стимулов. У страны не хватало средств, поэтому лишь военный, командно–административный стиль управления предлагал выход из положения. В 1927 году был выпущен первый заем индустриализации, в 1928 году — второй. К 1930 году общая сумма займов у населения составила почти 1,3 миллиарда рублей. Займы носили обязательный характер. В экономике приоритет отдавался производству средств производства в ущерб легкой промышленности и сельскому хозяйству. Убежденность руководства в неизбежности войны с капиталистическим миром выдвинула на первый план укрепление обороноспособности, что привело к постепенному подчинению всей экономики военным нуждам. В 1932 году на производство вооружений ушло почти 22% общего выпуска стали и чугуна, а в 1930 году — около 30%. Закупка новейших технологий за рубежом для поддержания мобилизационного потенциала обеспечивалась за счет масштабного экспорта природных ресурсов и других товаров, изымаемых у деревень. В начале 1930–х годов СССР занимал первое место по импорту машин и оборудования. В 1931 году около трети мирового экспорта машин и оборудования направлялось в СССР, а в 1932 году эта доля достигла половины. С лета 1926 года был запрещен свободный обмен червонцев на золото, а затем и вывоз советской валюты за границу. Неконвертируемость рубля и контроль над внешнеэкономической деятельностью позволили властям использовать национальный капитал внутри страны для финансирования промышленности.
Достигнув предела в извлечении средств обычными методами, государство для ускорения индустриализации возродило чрезвычайные меры времен «военного коммунизма». Начиная с 1927 года Наркомторг под руководством В.В. Куйбышева, возглавившего ВСНХ после смерти Дзержинского, ежегодно устанавливал план по экспорту антиквариата, вопреки ранее принятому Декрету о запрете продажи и вывоза произведений искусства без разрешения Наркомпроса. 23 января 1928 года Совнарком принял постановление о мерах по усилению экспорта и реализации за границей предметов старины и искусства.
В условиях отсутствия сбалансированной экономической политики в середине 1920–х годов возникла идея всеобщего государственного планирования. Сама эта идея не была новой: Программа партии 1919 года требовала «единого общего государственного плана». В 1920 году был разработан первый перспективный план — ГОЭЛРО. Дискуссии о планировании выявили две позиции. Первая, представленная Н.Д. Кондратьевым, В.А. Базаровым и В.Г. Громаном, названная «генетиками», полагала, что планирование должно основываться на объективных экономических тенденциях. Вторая, включавшая Г.М. Кржижановского, С.Г. Струмилина и В.П. Милютина, названная «телеологами», считала планирование целью и выступала за директивные методы управления. Перевод спора из научной плоскости в политическую завершил Сталин в 1927 г., заявивший: «Ссылаются иногда на американские, на германские хозяйственные органы, которые будто бы также в плановом порядке руководят народным хозяйством. Нет, товарищи, этого еще не добились и не добьются там, пока существуют там капиталистические порядки. Чтобы руководить в плановом порядке, надо иметь другую, социалистическую, а не капиталистическую систему промышленности, надо иметь, по крайней мере, национализированную промышленность, национализированную кредитную систему, национализированную землю, социалистическую смычку с деревней, власть рабочего класса в стране и т. п. Правда, у них тоже имеется нечто вроде планов. Но это есть планы–прогнозы, планы–догадки, которые ни для кого не обязательны и на основе которых невозможно руководить хозяйством страны. Не то у нас. Наши планы есть не планы–прогнозы, не планы–догадки, а планы–директивы, которые обязательны для руководящих органов и которые определяют направление нашего хозяйственного развития в будущем в масштабе всей страны»60.
Разработкой первого пятилетнего плана занимались две группы специалистов — Госплана и ВСНХ. Сталинское руководство поддержало вариант ВСНХ, уделявший больше внимания тяжелой промышленности. С критикой этого варианта выступили специалисты Госплана В.Г. Громан, В.А. Базаров и И.А. Калинников. Калинников считал, что для реализации отправного варианта не хватит ни времени, ни строительных материалов. Вслед за ним Бухарин утверждал, что в стране нет нужного количества стройматериалов, а заводы из «кирпичей будущего» не построишь. Формально оба варианта не противоречили друг другу. Кржижановский, председатель Госплана, заявлял, что два варианта плана представляют собой артиллерийскую «вилку», и выполнение плана попадет в её пределы.
Официально выполнение первой пятилетки началось 1 октября 1928 года, так как хозяйственный год тогда начинался в октябре. Широкое обсуждение плана началось лишь в конце 1928 года. В апреле 1929 года XVI партконференция ВКП(б) приняла первый пятилетний план, предусматривавший ежегодный рост промышленного производства на 21–25% (в 1925 году Троцкого обвинили в «сверхиндустриализаторстве» за более низкий темп).
Результаты первого года пятилетки превзошли ожидания. Однако уже к началу 1930–х годов в промышленности появились признаки застоя. В феврале 1931 года Сталин поставил задачу выполнить план в основных отраслях за три года. Для достижения таких целей привлекалось всё больше рабочих: их численность выросла с 4,6 до 10 млн человек. Увеличилось количество начатых и незавершенных строек: к концу первой пятилетки в них было заморожено 76% капиталовложений против 31% в начале.
Сворачивание НЭПа в первую очередь отразилось на деревне. В это время власть проводила политику «вытягивания» денег из деревни путем различий в ценах. Цены на промышленные товары были несоизмеримо выше, чем цены на сельхоз товары. После снижения цен на сельскохозяйственные продукты, крестьяне отказались продавать свои излишки государству. За вторую половину 1927 г. заготовки зерна по сравнению с аналогичным периодом 1926 г. сократились с 428 млн до 300 млн пудов. Политика высоких темпов индустриализации оказалась под угрозой срыва, так как хлеб давал валюту. Сталин объявил в неудачах местное руководство, по–ленински призывая их быть потверже. «Хлебозаготовки, — указывал он в телеграмме на места, — представляют, таким образом, крепость, которую должны мы взять во что бы то ни стало. И мы ее возьмем наверняка, если поведем работу по–большевистски, с большевистским нажимом»61. Чтобы продемонстрировать на примере Сталин сам совершил секретную поездку по Сибири в начале 1928 г. Это было единственное посещение глубинных районов страны за 30 лет пребывания его на высших партийных и государственных постах. Посещая хлебные районы Сибири, Сталин требовал наказывать крестьян по 107 статье УК РСФСР, предусматривавшей лишение свободы до одного года с конфискацией имущества. Народным судьям давались указания рассматривать дела «в особо срочном, и не связанном с формальностями, порядке, выбрав наиболее злостных кулаков–спекулянтов, с широким опубликованием приговоров и решений в печати, через сельсоветы и проч.»62 При этом Сталин стремился расколоть деревню, чтобы сам крестьянин выкачивал хлеб у зажиточной части деревни, предложением «чтобы 25 процентов конфискованного хлеба было распределено среди бедноты и маломощных середняков по низким государственным ценам или в порядке долгосрочного кредита»63.
Помня указание Сталина, партийные руководители рьяно взялись за выполнение директив. На местах создаются практически наделенные всей полнотой власти, чрезвычайные неконституционные «хлебные тройки», проводящие методы продовольственной разверстки. Отсутствие критериев определения понятия «кулак» открывало широкий простор для беззаконий и произвола. По отношению к предпринимательным слоям деревни вводились дополнительные налоги. Одновременно уменьшались кредиты, продажа техники.
На ноябрьском пленуме 1928 г. Сталин определил колхозно–совхозное строительство в качестве важнейшего направления аграрной политики. На эти цели вдвое увеличивалось капиталовложение. Фактически в 1928 г. НЭП в деревне был ликвидирован, его сменила тактика взимания дани. Уже осенью 1929 г. примерно третья часть хлеба из деревни изымалась силой. В ответ на репрессивную политику в 1929 г. было зарегистрировано до 1300 мятежей. Одновременно крупные зажиточные хозяйства дробились на мелкие, чтобы скрыть доходы и уменьшить налоги. Уменьшился приток продовольствия на городской рынок. Экономический кризис приобретал всеобщий характер.
Уже в конце 1928 г. в городах вводятся карточки («заборные книжки») на хлеб и ряд других продуктов. В 1926–1927 гг. экспорт хлеба достиг рекордного для периода НЭПа уровня, превысив 2 млн тонн (в 1913 г. — свыше 9.5 млн т.), а 1927–1928 — упал до 0,4 млн т. Уменьшение хлебного экспорта было равносильно резкому сокращению ввоза оборудования, что ставило под угрозу планы индустриализации страны.
Против резкого сворачивания НЭПа, что привело к ухудшению экономического положения в стране, выступили Н.И. Бухарин, А.И. Рыков, М.П. Томский. Сталин в ответ обвинил их в «правом уклоне». «В чём состоит опасность правого, откровенно оппортунистического уклона в партии? — спрашивал Сталин в октябре 1928 г. — В том, что он недооценивает силу наших врагов, силу капитализма, не видит опасности восстановления капитализма, не понимает механики классовой борьбы в условиях диктатуры пролетариата и потому так легко идёт на уступки капитализму…»64 Бухарин не мог не замечать тех изменений, которые происходили в верхах партии. Сталин всё уверенней становился доминирующей фигурой в ЦК, перетягивая тем политический центр с поста председателя СНК на пост генерального секретаря. А его самомнение о себе, о верности всех своих поступков повышалось на глазах. На тайной встрече с остальным представителем «объединенной троцкистско–зиновьевской оппозиции» Каменевым Бухарин констатирует, что его разногласия с «беспринципным интриганом Сталиным» более серьезны, чем с «левыми» оппозиционерами. В своей статье «Заметки экономиста», опубликованной в «Правде» осенью 1928 г., Бухарин под видом борьбы с троцкизмом выступил против «авантюризма» нового курса. Сталин расценил статью, как открыто антипартийное выступление, как теоретическую платформу новой оппозиции, лично против себя. В конце февраля 1929 г. он обвинил Бухарина, Рыкова, Томского во фракционной борьбе, объявляя намеченные темпы индустриализации гибельными. Правые, получив ярлык «защитников капиталистических элементов», «выразителей идеологии кулачества», были лишены своих влиятельных постов в партии и государстве, правда, те скоро капитулируют, признав правильность генеральной линии партии.
Исходя из ленинской установки — «Пока мы живем в мелкокрестьянской стране, для капитализма в России есть более прочная экономическая база, чем для коммунизма»65 — Сталин решительно начал насаждать в деревне коллективное хозяйствование. Он рассчитывал, что «через каких–нибудь три года» Советский Союз станет одной из самых хлебных стран мира. Вместе с тем, предупредил, что партия будет решительно бороться со всеми несогласными и противниками коллективизации.
В соответствии с пятилетним планом, утверждённым весной 1929 года, предполагалось привлечь к участию в колхозах от 4 до 4,5 млн крестьянских хозяйств, что составляло 16–18% от общего числа крестьянских дворов в стране. Однако темпы этой гонки значительно ускорились после того, как 5 января 1930 года Центральный комитет партии принял постановление «О темпе коллективизации», которое требовало сократить намеченные сроки в два–три раза. Столь высокий темп поддерживался с помощью массовых репрессий, вплоть до применения военной силы. К организации колхозов были привлечены городские жители из числа партийных и хозяйственных активистов, а также студенты. Люди, никогда не занимавшиеся сельским хозяйством, должны были «учить» крестьян, как пахать и сеять. Всего весной 1930 года в деревню было направлено более 27 тысяч таких активистов. Крестьян заставляли вступать в колхозы под угрозой ссылки или конфискации имущества. Администрация на местах стремилась перевыполнить плановые показатели. Уже к весне и лету 1930 года доля обобществлённых хозяйств в зерновых районах страны достигла 60%.
Еще в 1928 г. выступая на июльском пленуме ЦК ВКП(б) Сталин выдвинул формулу «обострения классовой борьбы по мере ускорения продвижения к социализму»66, и теперь он придал ей практическое воплощение. В декабре 1929 года был провозглашён лозунг о ликвидации кулачества как класса. Порядок проведения раскулачивания определялся секретной инструкцией ЦИК СССР и Совнаркома от 4 февраля 1930 года. Согласно ей, кулаков, участвовавших в антисоветских движениях (первая категория), предписывалось арестовывать и передавать их дела в органы ОГПУ. Зажиточных и влиятельных кулаков (вторая категория) следовало переселять в пределах области или в другие регионы. Остальные кулацкие хозяйства подлежали расселению на худших землях, вне колхозных участков. Земля, скот и хозяйственные постройки раскулаченных крестьян передавались в колхозы, а личное имущество и продукты питания конфисковывались, после чего раздавались односельчанам или распродавались. На новых местах переселенцев принуждали заниматься лесозаготовками, строительными и мелиоративными работами. Основными районами ссылки стали Урал, Сибирь, Северный край, Казахстан и Дальний Восток. Одновременно с этим усилился антицерковный террор: закрывались храмы и монастыри. К концу 1930 года было закрыто до 80% сельских церквей. Только за 1930–1931 годы, по имеющимся данным, раскулачили и выслали в отдалённые районы 382 тысячи крестьянских семей (в среднем семья состояла из 4,8 человека). К 1 января 1950 года число выселенных крестьян, получивших политическое клеймо «переселенцев», достигло почти 3,5 млн человек. Среди специалистов распространено мнение, что общее количество раскулаченных составило от 8,5 до 9 млн человек, хотя документального подтверждения этому нет. Часть из них погибла в пути или на новом месте жительства, где не было ни обустроенных домов, ни медикаментов, ни тёплой одежды.