Прометей № 8

Белый террор в приказах командования Западной армии А. В. Колчака (январь – июнь 1919 г.)

Заяц Николай Алексеевич,

кандидат исторических наук, ассистент кафедры истории Московского авиационного института (Национальный исследовательский университет)

Вопрос о степени институционального насилия и репрессивной сущности режима адмирала А. В. Колчака продолжает оставаться предметом острых дискуссий и высокой степени политизации в исследованиях Гражданской войны в восточных регионах России. Хотя понятие «белого террора» прочно укоренилось в научной и публицистической литературе, его анализ часто отличается фрагментарностью и ограничивается описанием разрозненных трагических инцидентов . При этом недостаточное внимание уделяется системному изучению функционирования репрессивных механизмов, их реальных масштабов и, что наиболее существенно, институционализации террора в виде его административного оформления.

Мы божьей милостью Колчак воссесть на царский трон желаем…

Плакат В. Н. Дени. РСФСР, 1919 г.

Данное исследование нацелено на преодоление этого методологического пробела путем применения микроисторического подхода к анализу карательной политики, рассматриваемой через деятельность командования Западной армии – ударной силы колчаковского наступления в весенне-летней кампании 1919 г. Подобный ракурс является методически продуктивным, поскольку дает возможность перейти от общих заявлений о «терроре» к детальному изучению того, как репрессивная система работала на уровне армейского управления. Это позволяет рассматривать «террор» не как череду стихийных эксцессов, а как компонент официальной политики, интегрированный в логику военного администрирования и нацеленный на подавление инакомыслия силами регулярной армии. Хронологические рамки работы охватывают период командования армией генерала М. В. Ханжина, а источниковая база преимущественно основана на документах Западной армии из фондов РГВА, приведенных в тексте в отредактированном для удобочитаемости виде. Частично эти документы уже цитировались исследователями, однако ранее они не становились предметом специальной научной разработки.

С января по 20 июня 1919 г. пост командующего Западной армией занимал генерал-лейтенант М. В. Ханжин. Его ближайшими помощниками, которые помогали ему в управлении армией, был начальник штаба армии генерал-лейтенант С. А. Щепихин и генерал-квартирмейстер полковник А. Я. Нарышкин. Именно эти люди формировали и проводили в жизнь репрессивную политику на занятой армией территории.

Первоначально командование было занято реорганизацией армией и повышением ее боеспособности, особенно в рамках планируемого на весну 1919 г. общего наступления. Эти меры проводились с многочисленным повторением строгих угроз и обещанием наказаний за неподчинение. Так, в приказе о реорганизации частей Ханжин отметил: «Всех не подчиняющихся или замедляющих эту реорганизацию приказываю предавать военно-полевому суду как за умышленное внесение разложения в армию войсках на театре войны и приговаривать к смертной казни» . 20 февраля на одно из донесений из 6-го корпуса о неповиновении одного из полков Ханжин наложил резолюцию: «Неповиновение пресекать решительными законными мерами. Полк немедленно отправить в район Байки в состав 3 Уральского корпуса» .

Ужесточилась борьба с дезертирством. Временно командующий армией Щепихин в приказе № 25 от 3 февраля требовал от командиров корпусов применять «беспощадные меры против дезертиров… не останавливаясь перед употреблением в дело оружия», оправдывая любые меры восстановлением порядка. Дисциплина должна была укрепляться любой ценой: приказы – не обсуждать, неповиновение – немедленно пресекать, бунты – подавлять силой. Нерешительным начальникам грозили судом за бездействие. Мобилизацию предписывалось проводить властно, а не уговорами; уклоняющихся – арестовывать, агитаторов – уничтожать на месте. Вмешательство в дела железной дороги также запрещалось под угрозой суда .

Инструкции этого периода постоянно призывали командиров к инициативным репрессиям. Так, в циркулярном приказе от 30 января 1919 г. Ханжин писал командирам корпусов: «властная кара должна действовать молниеносно» против «бездействия власти и вопиющих нарушений закона», напоминая о данном им праве военно-полевого суда . Все это дублировало указания начальника штаба Верховного главнокомандующего Д. А. Лебедева от 23 января, предписывающие смещать нерешительных командиров и предавать их суду за недисциплинированность . Также согласно приказу Ханжина от 23 января 1919 г. командиры корпусов получили права командующих армиями «в пределах §§ 4, 5 и 6-го ст. 415 Положения о Полевом Управлении войск в военное время» 1868 г. на высылку «нежелательных лиц» и запрет на выезд и вывоз нужных людей и имущества .

Что эти требования были не пустым звуком, можно видеть из следующего примера. 25 января 1919 г. в 45-м Сибирском полку вспыхнул бунт – более 300 солдат бросило фронт и пошло к Симскому заводу. Однако восставшие были разоружены и арестованы частями Отдельной Казанской бригады 1-го Волжского корпуса. Командир корпуса В. О. Каппель отдал их военно-полевому суду, который 29 января расстрелял 29 человек – т. е., почти каждого десятого . Надо так полагать, это был не единственный подобный случай.

Отдельным направлением репрессивной политики стало подавление башкир. Конфликт между приверженцем «единой и неделимой России» Колчаком и лидером Башкирского правительства Заки Валидовым привел к противостоянию. Еще 30 января Колчак приказал арестовать и предать суду Валидова за измену . 18 февраля Валидов перешел с частью башкир к красным, оголив фронт. В тот же день Колчак потребовал «суровыми мерами привести в порядок башкирские войска», а всех башкирских деятелей, заподозренных в связях с большевиками, отдавать под суд . Для ликвидации прорыва был создан Стерлитамакский корпус, развернутый в Южную группу генерал-майора П. А. Белова, получившего широкие полномочия. В приказе от 3 марта о создании группы Ханжин предписывал «беспощадными действиями привести в порядок войска и население, создать специальные карательные отряды. Малодушных начальников предать полевому суду» .

Особое внимание Ханжин уделял рабочим, справедливо видя в них потенциальный очаг сопротивления. В донесении Лебедеву от 25 января он признавал, что их недовольство вызвано экономическими проблемами: задержками зарплаты, снижением доходов и т. д . Хотя Ханжин и предложил улучшить их положение поставками товаров, на практике преобладали силовые методы. Для подавления волнений постоянно применялись войска: так, 19 января против «гнезда хулиганов» в Нязепетровске направлена сотня казаков с пулеметами , 30 января отправлен отряд на Потанинские копи для предотвращения забастовок. Директору было предписано информировать штаб о настроениях и производительности, а Щепихин обещал новую отправку при первой необходимости . Особенно жестким был приказ № 110 от 18 марта, которым Ханжин ввел на копях режим, фактически приравнивающий рабочих к военнообязанным: 6-дневная рабочая неделя с 8-часовым рабочим днем и строгими нормами выработки (10 вагонеток угля в смену для забойщика и вагон угля для грузчиков за 6 часов), работа в праздники; уклонение от труда или нарушение правил каралось немедленным призывом в армию и выселением семьи рабочего в 7-дневный срок; наконец, перевод на интендантский паек, стоимость которого вычиталась из зарплаты. Уступкой была только полуторная оплата в праздники и сверхурочные. Этот приказ свидетельствует о милитаризации труда и нехватке людских ресурсов у белых, вынуждающей их использовать принудительный труд . Нетрудно догадаться, что это только провоцировало недовольства и большевистские настроения.

Как командующий армией Ханжин осуществлял и контроль над цензурой. Подчиненные ему военно-цензурные комитеты фильтровали прессу и корреспонденцию, а штаб напрямую вмешивался в дела местных властей. Особое внимание уделялось борьбе с эсеровским влиянием. В частности, 20 февраля Нарышкин предписал начальнику гарнизона Златоуста из-за «предвзятых» публикаций по поводу режима Колчака закрыть газету «Утро Приуралья». По указанию Ставки Ханжин приказал изымать эсеровскую литературу из солдатских лавок. Вообще в понимании Ханжина пропаганда и репрессии были тесно связаны – этот мотив в его приказах часто повторяется. Например, в одной из инструкций от 15 апреля он предписывал «беспощадно подавлять восстания», одновременно распространяя информацию об «успехах армии» . 19 апреля Нарышкин также потребовал при занятии городов арестовывать контрразведкой советских деятелей и захватывать типографии и документы, не допуская их использования «антиправительственными силами» . Эти меры, по сути, означали ликвидацию даже такой урезанной свободы слова, какая была в тылу.

Отношение к военнопленным представляло особую проблему. Из практических соображений Ханжин попытался ограничить распространенный у белых самосуд над пленными. В приказе от 7 марта он подчеркивал, что важно получить расположение населения прифронтовой полосы: «Мы ведем гражданскую войну… Отсюда ясна выгода иметь его симпатии на нашей стороне, что достигается гуманным братским отношением к краснопленным». Он провозглашал принцип: «Смерть комиссарам и коммунистическим добровольческим отрядам и братский прием остальным насильно мобилизованным». 19 апреля Ханжин еще раз объяснил, что выражение «уничтожить красных» не следует понимать буквально и надо привлекать мобилизованных: «Поголовное истребление всех пленных я категорически запрещаю» .

Эта проблема осознавалась и на высшем уровне. В обращении 6 мая 1919 г. верховный генерал-квартирмейстер Г. В. Леонов указывал на необходимость завоевания симпатий населения, ссылаясь на подобные меры, предпринятые красными, подчеркивал важность ограничения реквизиций, их оплаты и наказания виновных военных . Однако реакция штаба Западной армии, выраженная в резолюции Щепихина – «Если таких указаний не было, то дать. Если были – сообщить копию в Ставку» – красноречиво свидетельствует об отсутствии у колчаковского командования продуманной политики в этом вопросе.

Правда, были запрещены также прилюдные расстрелы, бывшие обыденностью на фронте. В частности, перебежавший к белым в начале февраля 1919 г. полковник Богуславский отмечал: «Расстрелы эти ничего не дают, затем если нужно расстрелять, то это можно проделать в более глубоком тылу. На фронте же из них стараются создать как бы зрелище, все это жители прифронтовой полосы видят и передают через фронт» . Признав это, 17 марта Ставка потребовала от командующих «прекратить расстрелы в полосе прилегающей непосредственно к линии фронта» для недопущения слухов «распускаемых большевистскими комиссарами». На документе стоит пометка: «Это уже сделано» .

Конечно, речь шла только о борьбе с самовольными расстрелами мобилизованных. Коммунистов, комиссаров, интернационалистов и добровольцев командование призывало безжалостно истреблять. В переписке от 5 апреля Щепихин прямо указывал убивать коммунистов и комиссаров, ссылаясь на указания временного начальника штаба Верховного главнокомандующего П. Г. Бурлина: «Я понимаю, что такие части как 2 Уфимский и Ижевцев учить этому не приходится, но указать это Сибирским стрелкам полагаю не лишним» . Резолюция Ханжина подтвердила распоряжение и предписала по приказу Колчака проводить казни «в тылу, подальше» и «не публично». В другом приказе Ханжин лично требовал «беспощадно истреблять добровольческие части противника, а также мадьяро-латышские, китайские и интернациональные, а также уничтожать всех комиссаров» .

Позднее были введены новые инструкции об отношение к пленным. Приказом № 241 от 11 мая Ханжин огласил повеление Колчака от 27-го марта 1919 г. № 273. Он делил всех военнопленных на четыре категории: 1) добровольцы из рабочих и бывших моряков, 2) добровольцы из крестьян-хлебопашцев, 3) мобилизованные сроков службы и категорий, призванных у белых, 4) мобилизованные остальных сроков службы и категорий. Первые две категории «как наиболее вредный элемент» отправлялись в тюрьмы и лагеря для предания распоряжением командующих армиями военно-полевому суду за государственную измену. Третья категория командующими распределялась по частям армии. В кадровых полках их приказывалось держать шесть недель, доказавших лояльность приводить к присяге, остальных отправлять в рабочие дружины на принудительные работы в тылу. В дружины же отправлялась и четвертая категория, кроме желающих служить .

Известно, что в тюрьмы и лагеря военнопленных попало несколько десятков тысяч военнопленных, которые находились там в весьма тяжелых условиях . Это означало, что большинство мобилизованных сочли «ненадежными». Режим в рабочих дружинах тоже был нелегким и провоцировал массовое дезертирство. Борьба с побегами велась жестко: приказ Ханжина № 276 от 25 мая предписывал «применять оружие включительно до расстрела убегающих» .

Отношение к офицерам, взятым в плен в составе Красной армии, тоже было строгим. Изначально они направлялись в Курганский военный округ для сортировки по «благонадежности» . Однако приказом № 189 от 24 апреля Ханжин огласил директиву Лебедева от 8 марта, предписывавшую предавать военно-полевому суду за государственную измену всех офицеров и генералов, взятых в боях с оружием в руках. Добровольно перешедшие направлялись в армейские офицерские школы для «проверки»; лишь после этого самые надежные могли быть восстановлены в чинах и отправлены в строй, а «недостойные» разжаловались в рядовые. Назначение без проверки допускалось лишь в исключительных случаях для оказавших «большие услуги армии». Добровольно перешедшие генералы отправлялись в Омск в распоряжение Главного штаба. В дополнение Ханжин с досадой констатировал хаос и неразбериху с прибывающими офицерами и требовал от частей предоставлять детальные сведения о них .

Важной частью репрессивной деятельности штаба было подавление волнений при мобилизациях в армию. Вначале с ними справлялись достаточно легко с помощью военной силы и запугивания. Примером является донесение начальника гарнизона Златоуста подполковника Бабийчука, который в феврале 1919 г. сообщал, что призывные недовольны и отказываются служить без обмундирования. Им была послана телеграмма коменданту Юрюзанского завода: «В случае неповиновения примите все меры к выяснению виновных агитации и расстрелу их на месте». От имени командарма Щепихин приказал донести и огласить «об окончании (расстреле) всего разбирательства по Вашему донесению, указав действовать энергично…». В итоге Бабийчук ответил, что мобилизация «прошла спокойно», в Златоусте тихо, но просил прислать отряд для изъятия агитаторов на рудниках .

Тем не менее, недовольство в тылу нарастало. И если основной уральский регион был придавлен жестким военным режимом и относительно спокоен, то в более отдаленных уездах стали вспыхивать восстания. Главным их очагом был Кустанайский уезд Челябинской области. Здесь в начале апреля население под руководством А. И. Жиляева восстало и захватило Кустанай. На подавление его Ставка и штаб армии отрядили силы Волжского корпуса. Одновременно каратели шли с юга, от Оренбургской армии . Комкор В. О. Каппель выделил батальон 3 Симбирской дивизии, взвод артиллерии и 2 эскадрона Волжской кавбригады. В приказе он отмечал: «…отряду ставлю задачей действуя по обстановке самыми беспощадными мерами уничтожить большевистские банды в районе Усть-Уйской, Боровая – Кустанай… Требую самых решительных и быстрых действий» .

Борьба была очень кровопролитной. 9 апреля объединивший оба отряда подполковник Сахаров сообщал, что «им половина города Кустаная занята и очищена, всего расстреляно около 1000 человек, кварталы, где засели красные, подожжены, что заставляет их выбегать и только это дает возможность их расстреливать и дом за домом брать, ожесточение страшное, дерутся даже женщины и мальчики до 12 лет» . На следующий день он донес, что город занят, производятся обыски и аресты, расстреляно около двух тысяч человек . Подчинявшийся Ханжину начальник Курганского военного округа генерал-майор А. Г. Георгиевский 14 апреля приказал не допустить бегства восставших на запад, послать против них сильные конные отряды с пулеметами, «появившиеся большевистские банды беспощадно уничтожать». Одновременно решено было запросить командующего Оренбургской армии, чтобы он тоже развивал действия . С трудом повстанцы прорвались к красным в Туркестан. Восстание жестокой ценой было ликвидировано.