– Полицию кто-нибудь вызвал? – поинтересовался один из врачей.
– Да, они должны приехать, – ответил тот же мужчина, что проверял пульс у мамы.
Врачи быстро положили маму на носилки, потом в машину, туда же посадили и меня. Дверь захлопнулась. Взвыла сирена. Сквозь стекло было видно, как Оважкин стоит в толпе зевак с роликами в руках и, оцепенев, смотрит на меня. Я почему-то виновато улыбнулся ему. Он тут же метнулся к закрытым дверям скорой, выкрикивая вслед уходящей машине: «Всё будет хорошо!»
Когда прибыли на место, всё вокруг завертелось: маму отправили в операционную, меня нарядили в медицинский халат и оставили сидеть в холле, дав в руки стакан воды. Пить мне не хотелось. Сознание не возвращалось и оставалось в тумане. Вернулось оно после того, как я услышал звон разбитого стекла. Это был мой стакан. Мне сразу захотелось убрать осколки, но прибежала санитарка и быстро, профессиональным движением рук, всё убрала. Я огляделся.
Это место было наполнено людьми, стоящими в очереди в регистратуру, сидящими, лежащими, больными, здоровыми… «Какой сейчас час? – подумал я. – Почему их так тут много?» И тут я вспомнил свою причину пребывания здесь! Я побежал в тот коридор, в который увезли маму, но охранник не пустил. Пришлось вернуться на стул.
Люди вокруг шумели и маячили, их голоса сливались в один большой звуковой поток, в котором невозможно было ничего разобрать. Томительные часы ожидания ползли, словно улитка. Становилось страшно от неизвестности, а ещё мучило то чувство, когда ничего не можешь делать и нужно только ждать… Охранник пилил меня своим пристальным строгим взглядом, и я боялся подняться со стула. Казалось, ещё немного – и я точно прирасту к месту, пущу корни и стану большим фикусом, которому выделят отдельный красивый горшок и будут бережно поливать. Поглядывание на огромные белые часы, висящие на облупленной стене, не спасало ситуацию. Стрелки ползли медленно, почти стояли. Складывалось ощущение, что время застыло и никак не хотело идти. Затекла задняя часть – та, на которой всё человечество сидит. Я попытался устроиться удобнее, повернулся боком к окну, сложив ногу на ногу, положил локоть на спинку стула и подпёр голову.
Мысль о том, что из этого длинного коридора никто не выйдет и не скажет ничего про маму, что мне придётся сидеть на этом стуле ещё и ночью, а может быть, и следующий день, и вообще – целую вечность, очень пугала. Сознание медленно погружалось в раздумья… Может, они никогда и не вспомнят, что я здесь сижу? Хотелось, чтобы мама сама вышла в холл, подошла ко мне и сказала, что всё хорошо, и чтобы мы ушли. Эти люди, стоящие в очереди, такие чужие! Никто не подойдёт, не обнимет, не скажет, что всё хорошо, не заберёт к себе, пока мама болеет. Вот она очнется, сообщит врачам, что сын нужен ей, и меня позовут. Её вылечат, и мы поедем домой. Только нужно дождаться… Голова ударилась о подоконник, я очнулся.
Ко мне подошла низкорослая немолодая медсестра, у которой была короткая стрижка на кудрявых рыжих волосах. За окном начинало темнеть.
– Мальчик, а что ты здесь делаешь? – спросила она спокойным и тёплым, словно мамин морс, голосом. – Ты уже довольно долго здесь сидишь.
– Жду, – ответил я, вздохнув. Было ужасно грустно от сложившейся ситуации, а ещё страшно, что вокруг столько незнакомых людей.
– Может, тебе домой пойти?
Я помотал головой, хотелось заплакать. Но я не позволил себе этого, я же мужчина, а мужчины не плачут. Кто-то точно мне это говорил. Только кто? Да и вообще, никто про меня не забудет, мама скажет, что я её сын, позовёт к себе.
– Кого ты ждешь? – мягко спросила медсестра, присаживаясь на соседний стул.
– Маму, Фолию Рейли, – тихо сказал я, не поднимая глаз и разглядывая свои ногти.
Она догадалась, что сижу я здесь очень долго, почти целый день:
– Хочешь, я принесу тебе что-нибудь поесть?
Я повернулся к ней, пытаясь сделать так, чтобы выражение лица было недружелюбное: мама говорила, что нельзя принимать угощение от чужих людей, потому что никому в этом мире нельзя доверять, если ты этого человека совсем не знаешь. Вдруг он тебя отравить хочет?
Но выражение не вызвало у медсестры должного эффекта, да и враждебность в моём взгляде смешалась с невербальной просьбой, ибо голод я всё же чувствовал, а в животе предательски урчало. Есть хотелось сильно, но не мог же я так просто сдаться и согласиться?
– У меня в шкафчике есть два бутерброда с колбасой и сыром, – сказала медсестра, вставая.
Может, зря изображаю недоверие? Она же работает в больнице, а значит, не собирается делать ничего плохого. Странно, но эта женщина излучала доброту, словно была кусочком солнечного лучика, «кудрявым рыжиком», спустившимся ко мне в этот ужасный день. Стоит ли отказываться от такой помощи?
– Если вы правда хотите поделиться… – начал я, смотря на неё снизу вверх, невольно сглотнув, представляя, какая вкусная, должно быть, колбаса в бутерброде.
– Жди здесь, сейчас я приду, – сказала она, затем, улыбнувшись, растворилась в длинном коридоре. А я остался ждать, голод напоминал о себе всё сильнее. И тут я вспомнил свою овсянку и недопитый холодный чай… Моё внимание привлекла своим жужжанием лампа, располагавшаяся над головой. И это нагнетало ощущение чего-то жуткого. Обычно такие лампы часто бывают в ужастиках. И это предвестник чего-то совсем не хорошего. А ведь ты – десятилетний ребенок, и тебе очень страшно.
Прошло полчаса, я уж подумал, что медсестра обо мне забыла. Ну это и неудивительно. У неё же пациенты, им нужна помощь. Холл потихоньку пустел вслед за сгущающимися сумерками, но охранник не желал покидать свою позицию, намереваясь, когда закончатся часы посещения больных, выставить меня. А я ведь даже не знал, в какой части города нахожусь.
Мы редко покидали наш микрорайон, только если выбирались с мамиными друзьями на городские праздники или чьи-то дни рождения. Обычно всё заканчивалось тем, что шумная компания шла в любимое кафе, где меня с сопливым ребенком друзей мамы сдавали в детскую комнату. Ребенок был гораздо младше, и мне это не нравилось. Но моим мнением не интересовались. Мелкий, попав в любимую среду обитания, принимался складывать башенку из кубиков, а потом, когда ему надоедало, драться с другим малышом из-за игрушки, потому что сынок друзей мамы был агрессивным и жадным. Почему-то взрослым казалось, что я хорошо приглядываю за маленькими. Почему бы их не оставить с бабушками, когда выбираешься на встречу с друзьями?! Устроившись в углу комнаты на полу, взяв со столика для рисования листок и парочку карандашей, я принимался водить ими по бумаге, пытаясь абстрагироваться от детской возни. Зачем меня-то запирать здесь с ними? Я мог бы вместе со взрослыми сидеть!
Сквозь прозрачные пластмассовые перегородки «детской комнаты» я увидел, как вошли три женщины и девочка чуть младше меня. Они, кажется, и не собирались отправлять её сюда, ведь это загон для малышей! Наверное, только со мной так поступали, и это было обидно. Потому-то я и не любил эти праздничные вылазки и старался делать так, чтобы мама оставляла меня дома. Специально проказничал, чтобы позлить, и тогда, думая, что таким образом наказывает, мама уезжала одна. Ну а я, почувствовав свободу, звал друзей, и мы бесились, переворачивая квартиру вверх дном… Потом мне, конечно, влетало и, кажется, мама начинала догадываться…
– Вот, держи.
Медсестра протянула мне пакет с двумя бутербродами. Воспоминания отхлынули, как прибой.
Я почему-то медлил брать пакет. Затем, переборов свою мнительность, взял, быстро развернул и откусил. Колбаса, сыр, масло и чёрный хлеб давали убийственно-вкусное сочетание. Казалось, что это был самый лучший бутерброд в мире. Медленно прожевав, я понял, что медсестра до сих пор смотрит, и чуть не поперхнулся.
Она улыбнулась, светясь благодарностью. Наверное, эта женщина относилась к тому типу людей, которые любят жертвовать и получать от этого душевное удовольствие, и таким образом чувствовать себя абсолютным добром или ангелом во плоти.
– А ещё я вот что принесла, – и она протянула коробочку вишнёвого сока с трубочкой.
– Спасибо, – поблагодарил я, вонзив трубочку куда надо. Очень хотелось пить, и я мигом осушил упаковку.
Наконец я прикончил бутерброды. Медсестра всё это время сидела рядом. Потом попыталась погладить меня по голове, но я увернулся, бросив на неё недовольный взгляд исподлобья.
– Тебе домой пора, тут нельзя находиться ночью, – сказала она.
– Я не знаю, как добраться домой.
– А где ты живешь? – поинтересовалась эта добрая женщина.
Я назвал ей адрес, и она предложила проводить меня.
– Вам правда нетрудно? – засомневался я.
– Завтра приедешь к маме, – как бы приказала она.
Зачем она тратит свое время на какого-то малознакомого десятилетнего ребёнка?
А ещё я понимал, что мне и правда домой пора. Даже охранник сменился, в отличие от моей теперешней ситуации.
– Я рада оказать помощь тому, кто в ней нуждается. Да и в вашем районе у меня бабушка живёт.
И я согласился, хотя одному дома тоже находиться очень жутко, но, по крайней мере, ты в своей крепости! Ты хоть в какой-то степени чувствуешь себя защищённым!
– Вам можно отлучаться с работы? – спросил я, не понимая зачем.
– У меня уже закончилась смена, – с улыбкой ответила она, приглашая выйти на улицу.
Снаружи уже было совсем темно, горели фонари, освещая больничную аллею, а тёмное ночное небо усеяли звёзды. Типичный август. Говорят, именно в августе случаются звездопады, и, если успеешь загадать желание, пока падает звезда, оно сбудется. Я пристально стал вглядываться в небо.
Пока мы шли до остановки, медсестра пыталась разговорить меня глупыми детскими вопросами про мультики. Я отвечал неохотно: создавалось ощущение, что в мой внутренний мир пытаются проникнуть.
Дошли до остановки.
– Мне львёнок там нравится! – воскликнула медсестра, присаживаясь на лавочку в ожидании маршрутки, которая довезла бы нас туда, куда нужно.
– А мне жалко его папу, – ответил я, но тут же поспешил добавить: – Но я над ним не плакал. Ведь это только девочки плачут, а я – мужчина. Да и признаваться в этом как-то глупо. Если тебя что-то заставило прослезиться, лучше держать в себе, чтобы не смеялись.
– Разве плохо, когда что-то настолько сильно трогает твою душу… – попыталась сказать она.