А один известный ныне политик показывал нам с Сориным секретные инструкции спецслужб, которые попали к нему в начале перестройки. Во времена СССР высшему начальству рекомендовалось назначать на руководящие посты безукоризненных исполнителей, не отличающихся ни способностями, ни инициативой. И обеспечивать ребятам карьерный рост. А талантливых профессионалов и прочих гениев посадить в закутки, дабы не рыпались, трудились на благо и всегда были под контролем. Вполне гуманно: их не стреляли и не высылали во вред стране, как это делалось после Великой Октябрьской и исключительно социалистической революции.
Так что не вешайте нам лапшу, профессор! Интеллект нынче на вес золота, и, имея его за собой, солдаты просто не пойдут воевать: не захотят отдавать такую ценность, как жизнь, за чьи-то никчемные, корыстные интересы. Значит, речь идет всего лишь о временной активизации определенных способностей, то есть, о том же программировании! По сути – о создании биороботов! И хорошо, если только на короткое время!
Роднин прищурился и несколько секунд меня разглядывал. В глазах промелькнула усмешка, он пожал плечами и спокойно сказал:
– Ну, и чего ты горячишься? Я же этого не отрицаю! Но ведь ты меня даже не дослушала…
– Тогда причем здесь интеллект? – перебила я. – И разве создание суперсолдат – не преступление? Не насилие над психикой? И над личностью в целом?
Олег дернулся и потянулся за сигаретой. А Димка с досадой бросил:
– Ты хоть сама поняла, что сказала? Знаешь, сколько ребят Роднин спас от суицида и гибели в бою благодаря своим программам?
Я не хотела обидеть Олега. Нужно было выкручиваться, и я применила испытанный прием: подошла к Роднину, потянула за рукав и проворковала:
– Но ты так и не ответил на Димкин вопрос: почему занялся психологией, достигнув высшего пилотажа в хирургии?
Вид у меня был, как у нашкодившей кошки, а тон заискивающий и виноватый. Сорин к подобным фокусам давно привык и лишь раздраженно фыркнул.
А я привстала на цыпочки и поцеловала Олега в шею. В глазах у него заметался зеленый свет. Он судорожно вздохнул и приник губами к моим пальцам.
Димка, наблюдавший за всеми манипуляциями, аж застонал от негодования! Я показала ему язык.
Роднин присел на диван и налил себе коньяку:
– На определенном этапе стало понятно, что я борюсь лишь с последствиями заболеваний, а не с самими болезнями. А мне хотелось большего. Я перечитал уйму научной и неформатной литературы, много говорил с отцом и его коллегами – старыми врачами, и пришел выводу, что надо начинать с диагностики.
– Ну, положим, Америку ты не открыл!
– Да, но я имею в виду диагностику на информационном уровне, когда болезнь только приближается к человеку.
Это было что-то новенькое.
– То есть, речь идет о той стадии, когда, «все болезни только от нервов»? – уточнил Шурик.
– Еще раньше. Причем, я говорю не только о диагностике, но и о профилактике на информационном уровне. Ведь сначала поглощается информация, а уж потом на ее основании формируется психологическая программа, которая переходит на клеточный уровень. И я хочу начать с нулевого, а, может, даже с отрицательного цикла. То есть, не только с выявления грядущей опасности, но и с создания информационного иммунитета.
В мире всегда возникали эпидемии: холеры, чумы, испанки, от которых люди вымирали целыми семьями и городами. Но некоторых заболевание обходило стороной. Они работали в лепрозориях, помогали заразным больным, но «под раздачу» не попадали.
– Интенсивно молились? – предположил Шурик. – Я где-то читал об этом…
– Вера – это отдельная тема. Просто они не морочили себе головы сплетнями и не зацикливались на слухах. То есть, ставили противоинформационный барьер и не пускали болезнь даже в подсознание. Не боялись ее, как принято говорить. Они сосредотачивались на сверхзадаче: помогали близким, лечили страждущих и так далее. И это оказывалось самым надежным средством. Вспомните: на фронте солдаты почти не болели даже в самых жутких условиях. То есть, если на карту поставлена жизнь, людям не до болезней!
– Выходит, сглаз, проклятие, порча – не сказки, а реальность? – удивился Шурик.
– Я не колдун и не собираюсь анализировать эти понятия. Но если они подразумевают мощный посыл негативной информации, от которой человек может заболеть или умереть, то реальность.
– Значит, людям вообще ничего нельзя говорить о болезнях? А как их предупреждать об опасностях того же свиного или птичьего гриппа? – недоумевал Русецкий.
– Предупреждать, конечно же, надо. Но массированная информационная атака с оттенком истерии, которую предпринимает пресса, наводит меня на очень нехорошие размышления. Вряд ли ее можно оправдать только погоней за сенсацией. Да и странные эпидемии, вызывающие панику и приносящие фармацевтическим фирмам огромные барыши, заслуживают пристального внимания и отдельного разговора.
– Как хочешь, Олег, но колдовские обряды и бабки-знахарки, по-моему, никак не увязываются с тем, что ты делаешь! – решительно заявил Димка. – Одно дело – мозг, подсознание, и совсем другое – сомнительные магические действия!
– Уверен? – прищурился Роднин. – А хочешь, приведу по памяти кое-что из эзотерической литературы? Задолго до Рождества Христова посвященные знали, что «всякая человеческая мысль переходит в момент развития в мир внешний, где делается существом активным. Она живет, как активно-разумное творение, и время ее существования зависит от силы напряженности мозга».
То есть, человек непрерывно населяет пространство фантазиями, желаниями, стремлениями и страстями. А те, в зависимости от силы породившего их ума, воздействуют на любую нервную организацию, которая соприкасается с ними. И это – почти дословный текст. Каково? А ты говоришь: обряды, бабки! Так что не только со словами, но и с фантазиями следует поостеречься!
– И ты утверждаешь, что об этом знали тысячи лет назад? – не поверил Димка.
Олег кивнул:
– Но только посвященные! А до простого народа, или же профанов знания доходили в виде сказок, легенд, примет и суеверий.
VI
И Роднин заговорил о цивилизации Древнего Египта, и о знаниях, которые она хранила. Как цветы, распускались звезды, шелестя, осыпался песок с острых гребней барханов, и присущие лишь пустыне звуки обживали ночное пространство. В них вплетался осторожный шорох сандалий: это бритоголовые жрецы молчаливой цепочкой тянулись к храму. Но никто уже не узнает, из каких непривычных и странных истин на протяжении тысячелетий сплеталась их жизнь. У них был, например, талант воспринимать мир на уровне пятого и шестого измерений. И мы тоже ощущаем их вибрации, но лишь на клеточном уровне, потому что сознательно заперлись в ньютоновском трехмерном пространстве.
Как сказал один остроумный человек, каждый волен сам выбирать, о чем думать: о левитации или гравитации? Большинство вдруг подумало о гравитации, и физические, и прочие законы выстроились в соответствии с этим. А если бы люди захотели взлететь, кто знает, как сложилась бы судьба человечества?
Роднин взял меня за руку, я вздрогнула и очнулась. Оказывается, у ребят уже шла полемика о давних исследованиях человеческой психики. Олег рассказывал о каком—то докторе Котике. Тот в начале прошлого века после многочисленных экспериментов утверждал: «Мышление сопровождается выделением особой лучистой энергии, которая, попадая в мозг другого человека, рисует те же картины, что и у субъекта, ее породившего. А мозг посвященного – неистощимый источник космической силы, и может преобразовывать окружающую материю и энергию в любые образы». И, соответственно, материализовать их.
– Как граф Калиостро в «Формуле любви», где он морочил парню голову, что оживит статую? – уточнил Сорин.
– Что—то, вроде того, – согласился Олег.
– Выходит, мозг совершеннее любого поглотителя, если может накапливать и преобразовывать энергию? И мощнее любого излучателя? Но, по-моему, ты говорил, что для этого нужна какая-то особая сила ума? – обрадовала я его сообразительностью.
– Умница! – восхитился Роднин. – В древности египетские жрецы и индийские брамины заметили, что психические возможности человека прямо пропорциональны его силе воли. И развитие ее стало одной из главных задач кандидатов в посвященные. Процесс был постепенным. Нужно было пройти много степеней, демонстрируя совершенствование психического воздействия. Такая система существовала, к примеру, в Каббалистическом ордене Розенкрейцеров. Члены ордена развивали волю настолько, что при помощи одной только психики могли управлять силами природы.
– Ну, вот, – возмущенно вскричал Димка и вскочил на ноги, – а нам все твердят: масоны! Масоны! Те уже и дни открытых дверей устраивают, и в грудь себя бьют: не виноватые мы ни в чем! А где другие тайные общества? Следите за рукой, – как говорил Балабанов! Пока масоны на себя внимание оттягивают, чем занимаются остальные? Может, это и масоны-то не настоящие! А где розенкрейцеры, я тебя спрашиваю? – двинулся Сорин на Шурика. – Куда они подевались?
– Да отцепись ты от меня со своими розенкрейцерами, – попятился тот. – Откуда я знаю, куда они подевались? Олег, ну, скажи ты ему!
Роднин хохотал.
«А ведь резон в Димкиных словах есть», – подумала я, и спросила:
– Олег, но ведь огромные знания не могут просто исчезнуть?
Он понял, о чем я, пожал плечами и скупо ответил:
– Наверное.
Я не сводила с него пристального взгляда. Роднин это почувствовал и посмотрел мне прямо в глаза. И меня словно отбросило: где-то там, в глубине таилось измерение, которое ни мне, ни Димке, ни Шурику постичь было не дано. И я оробела, а такого со мною не случалось еще никогда. И поняла: то, что мы воспринимаем, как высшую мудрость, для Олега всего-навсего забытый алфавит. Но ребята препирались и упустили это мгновение.
– Олег, – пытаясь сделать Русецкому подсечку больной ногой, пропыхтел Димка, – но ведь все эти информационные дела, о которых ты рассказал, вряд ли могли бы остановить твоих убийц?
– Ну, почему же? – сдержанно возразил Роднин, бросая на меня короткие настороженные взгляды. – Выявлять болезни и эпидемии на подходе, ставить им барьеры – это очень важно!