Подчиняйся приказам

Глава 9. Смена

— Кира, поставь табличку с бронью за третий и пятый столик, — говорит мне в наушник Елена Викторовна, и мне приходится прервать разговор с Ритой за барной стойкой.

Пока ещё в клубе не так оживлённо, но постепенно народу становится всё больше.

Клуб «Эндорфин» — место с претензией на элитность. Мягкие диваны, приглушённый свет, барная стойка во всю стену, за которой Рита с остальными барменами ловко жонглирует шейкерами. На потолке медленно вращаются зеркальные шары, по стенам бегают неоновые полосы. Дорого, красиво, пафосно. И абсолютно не моё.

Я здесь уже полтора года. И каждый раз, переступая порог, ловлю себя на мысли, что это лучшее место, что у меня было из работы. Звучит дико, если учесть, что я ненавижу подобные места. Ненавижу громкую музыку, от которой к концу смены гудит голова. Ненавижу пьяных посетителей, которые считают, что официантка — это приложение к меню. Ненавижу бегать туда-сюда по сто раз, хотя за столько лет привыкла.

Но платят здесь хорошо. Очень хорошо. Чаевые, смена графика под учёбу, возможность иногда присесть на пять минут в подсобке и выдохнуть. Для девчонки, которая с семнадцати лет сама за себя, это роскошь.

Отец умер двенадцать лет назад, и тогда мне пришлось повзрослеть. Ведь мать вообще редко вспоминает о моём существовании. Пара звонков в год, чтоб поздравить с днём рождения и попросить, если ей что-либо надо. Я давно перестала обижаться. Обида — это когда ждёшь чего-то другого. А я не жду. Чем меньше мы общаемся, тем больше нервных клеток себе сохраняю.

Я работаю с двенадцати лет. Первые деньги зарабатывала с расклейки объявлений. Мёрзлыми пальцами расклеивала бумагу под прицелом злых дворников. Потом раздавала листовки, потом убиралась в маленьком кафе, потом была кассиром в супермаркете, и теперь официанткой тут. Здесь хотя бы платят вовремя и не орут за малейшую ошибку.

Таблички с бронью расставлены. Поправляю салфетки на третьем столике и краем глаза ловлю своё отражение в зеркальной колонне.

На работу приходится подкрашиваться. Совсем чуть-чуть: тушь, блеск для губ, румяна либо хайлайтер. Иначе Елена Викторовна говорит, что я похожа на больную и отпугиваю клиентов. Длинные, тёмные, непослушные волосы приходится собирать в высокий хвост. Так я выгляжу собраннее и как-то... миленько, как говорит Рита. Наверное, поэтому ко мне так липнут пьяные мужики.

— Кира, шестой столик просит повторить, — голос Елены Викторовны в наушнике возвращает в реальность.

— Приняла.

Иду на кухню, передаю заказ. Повар Саша кивает, даже не оборачиваясь. Он всегда так делает: кивает, даже если не видит меня. Мы все здесь как шестерёнки в одном механизме. Каждый знает своё дело.

Потом за четвёртый столик двое молодых парней, заказали коктейли. Рита уже смешивает, я жду у барной стойки. Наблюдаю, как она работает. Быстро, красиво, с искоркой в глазах. Рита любит это дело. В отличие от меня.

— Лови, — протягивает мне два бокала. — Осторожно, там «Лонг-Айленд», тяжёлый.

— Спасибо.

Несу к четвёртому. Парни провожают меня взглядами, один даже пытается что-то сказать, но я делаю вид, что не слышу. К такому привыкаешь. На вторую неделю работы в «Эндорфине» я научилась отключать слух на комплименты и приставания. Но внутри всё равно каждый раз становится мерзко. Будто липкая паутина оседает на коже.

— Милая, а ты чего такая неразговорчивая? — доносится откуда-то сбоку.

Делаю вид, что очень занята. Ускоряю шаг.

В наушнике снова голос администратора. Пятый столик готов оплатить. Девятый просит меню. Третий хочет пересесть, потому что им мешает колонка. Рутина. Привычная, надоевшая, но родная.

В какой-то момент замечаю, что у барной стойки назревает конфликт. Рита стоит, уперев руки в бока, а перед ней высокий молодой парень. Очень привлекательный, сразу видно, при деньгах. Одет со вкусом, но не пафосно. Синие джинсы, светлая футболка, свободная кофта на замке, рукава закатаны. Тёмные волосы немного взлохмачены. И глаза — злые. Не пьяные, нет. Именно злые.

— Я сказал, повтори, — цедит он сквозь зубы.

— А я сказала, что бар закрыт по техническим причинам на десять минут, — Рита не уступает. — Подождёте, как все.

— Мне плевать. Ты должна выполнять все прихоти гостей на своем рабочем месте.

Я замираю с подносом в руках. Такое здесь случается. Не часто, но случается. Пьяные, злые, уставшие. Обычно Рита умеет сглаживать углы. Но этот парень... Он не пьяный. Он просто бешеный.

Рита молча разворачивается и уходит в другой конец барной стойки. Парень сжимает кулаки, делает шаг вперёд, но его перехватывает охранник.

— Молодой человек, давайте выйдем, поговорим, — спокойно, но весомо.

Я выдыхаю. Кажется, пронесло.

Наушник молчит. Елена Викторовна, видимо, тоже наблюдает за ситуацией. В клубе на мгновение становится тише, но музыка быстро заполняет паузу.

Отворачиваюсь и иду к подсобке. Хочу пару минут передохнуть, а ещё нужно забрать салфетки для пополнения столиков. В кармане вибрирует телефон.

Проверяю сенсорный, но там пусто. Даже уведомлений нет. Но достаю кнопочный и холодею.

Двадцать восемь пропущенных.

Двадцать восемь.

Сердце проваливается в пятки, потом подскакивает к горлу, потом начинает колотиться где-то в висках. Вмиг становится тревожно. Мы две недели не созванивались и не виделись. Меня всё устраивало.

Смотрю на экран и не верю своим глазам. Двадцать восемь раз он пытался до меня дозвониться. А я... Я даже не слышала. Наушник со встроенной рацией, шум клуба, беготня. Я могла не слышать часами. Да и не привыкла я, что кто-то мне звонит.

Телефон снова вибрирует. Входящий вызов.

На экране высвечивается одно-единственное слово: «Молчанов».

Палец замирает над кнопкой ответа. Что-то внутри кричит: «Бери! Немедленно!». А что-то другое — ледяное и парализующее — шепчет: «Ты влипла. Ты влипла, Кира, по-крупному».

Спасибо за комментарии, мои дорогие! Прошу прощения за задержку, очень плохо работает интернет и VPN, мешая сделать озвучку главы. А без аудио сайт не дает опубликовать главу.

P. S. История про Риту и Никиту уже пишется в черновом варианте, поэтому не забудьте подписаться, чтобы не пропустить скандальную новинку на сайте)

- Хочу Маргариту.

- Какой объем вам сделать? Двести пятьдесят или четыреста миллилитров?

- Ты не поняла. Я хочу тебя. Чтоб ты раздвинула ноги и села мне на колени.

За три года работы барменом я повидала всякого. Но такой наглости от посетителя я ещё не видела. Мало того, что ведет себя как ублюдок, так ещё и принуждает меня переспать с ним.

Теперь, получив жесткий отказ, этот псих приходит в клуб каждую мою смену. Он преследует меня. Словно нашел себе новую забаву. Хочет сломать.

Только он не знает, что я уже четыре года стою на ногах, вопреки тому, что мир вокруг рухнул. Я не падаю. И перед золотым мальчиком на колени точно не встану.

Глава 10. Гнев

Я начала перезванивать Ярославу, но теперь он не брал телефон. Стало ещё тревожнее. А вдруг с ним что-то случилось и он звонил меня предупредить? О боже...

Возвращаюсь в зал, но телефон теперь держу при себе. Музыка долбит по ушам, поэтому я каждую минуту проверяю, не перезвонил ли мне Молчанов. Но экран так и продолжает оставаться черным.

— Кира, ты чего застыла? — голос Елены Викторовны в наушнике выдёргивает из оцепенения. — За первым столиком коктейль разлили, нужно убрать. Седьмой просит нарезку. Тоня одна не справляется, давай шустрее.

— Да, сейчас.

Убираю телефон в карман шорт и бегу к первому столику. Там действительно лужа сладкого ликёра на полу и недовольная парочка, которая даже не пыталась вытереть. Улыбаюсь, извиняюсь, собираю салфетки, вытираю. Внутри всё дрожит мелкой противной дрожью.

Руки потряхивает, когда я несу грязную посуду на кухню. Такое чувство знакомо с детства. Когда ты уходишь в соседний двор погулять на полчасика, а после кто-то из ребят говорит, что тебя искала мама. И ты уже знаешь, что сейчас будет. Что бы ты ни сделала дальше — всё неправильно. Бежать домой или задержаться, всё равно накажут одинаково.

Вот и сейчас так же. Только мама — это Молчанов. И его двадцать восемь пропущенных.

Пальцы сжимают тряпку сильнее, чем нужно. Выдыхаю. Пока нужно думать о работе. Как закончу смену, так буду разбираться со своим «мужем».

За девятым столиком принимаю заказ у четверых мужчин. Все прилично выглядят, никто не буянит. Принимаю заказ, передаю на кухню, забираю нарезку, несу. Улыбаюсь. Киваю. Делаю вид, что всё в порядке.

Телефон молчит.

Иду к пятому столику, забираю пустые тарелки. В зале становится всё больше народу, дым коромыслом, музыка орёт так, что закладывает уши. Я двигаюсь между столиками и танцующими людьми, как заведённый механизм, а мысли крутятся вокруг одного: почему он не берёт трубку? Что случилось?

Потом резко чувствую чьё-то присутствие за спиной.

Слишком близко.

Я не успеваю даже обернуться, как кто-то пристраивается сзади, и я чувствую, как чужое тело прижимается ко мне. Трётся. Пахом прямо о мою попу. Волна кипящего гнева поднимается моментально.

— Ничего себе задница, — раздаётся пьяный голос прямо над ухом, перекрикивая музыку. — Охеренная, я тебе скажу. С такой можно и развлечься.

Меня передёргивает от отвращения. Дёргаюсь в сторону, пытаясь вывернуться, но его руки уже ложатся на мою талию. Липкие, потные, тяжёлые.

— Руки убрал, — шиплю я, отдёргивая его ладони рывком.

Разворачиваюсь к нему лицом. Так безопаснее. Хотя бы не сможет ударить по голове или снова облапать. Передо мной мужик лет сорока, мятый пиджак, красное лицо, заплывшие глазки. Пьяный в стельку, но ещё держится на ногах.

— Ну, че ты ломаешься? — он ухмыляется, обнажая жёлтые зубы. — Ты ж сама понимаешь, что красивая. Вижу, как ты тут вертишься. Так чего строишь из себя целку, киса?

Пытаюсь отступить, но он снова хватает меня за руку, зажимая всё тело. Я дёргаюсь, тянусь к наушнику, чтобы позвать охрану, но пальцы соскальзывают, не могу нащупать кнопку. Музыка орёт, вокруг толпа, никто не видит, никто не обращает внимания. Обычная сцена, мало ли кто к официанткам пристаёт.

Но я знаю, что обычно охрана видит такие моменты по камерам. Они должны быть здесь через пару минут. Должны.

— Отвали, — говорю как можно твёрже. — Иначе сейчас охрана подойдет.

— Охрана? — он смеётся, дыша перегаром прямо в лицо. — Да уверен, они адекватные ребята. Все поймут, и отойдут в сторонку.

Делаю ещё шаг назад, но он дергает меня за руку к себе, и в этот момент происходит что-то непонятное.

Резкое движение. Чья-то рука хватает меня за шиворот и дёргает в сторону с такой силой, что я едва не падаю. Перед глазами мелькает широкая спина в чёрной кожаной куртке. И следом слышится глухой звук удара, хрип, и пьяный мужик отлетает на диван, схватившись за горло.

Я не успеваю проследить, куда именно пришёлся удар. Всё происходит за долю секунды. Мужик сидит, вжавшись в спинку дивана, и смотрит снизу вверх с ужасом в заплывших глазах.

А потом мужчина в куртке поворачивается ко мне, и я узнаю в нём Молчанова.

Его глаза полыхают гневом. Таким диким, таким первобытным, что они кажутся практически чёрными. Зрачки расширены, челюсти сжаты так, что желваки ходят под кожей. Он смотрит на меня всего секунду, но этого хватает, чтобы по спине пробежал табун ледяных мурашек.

Я никогда не видела его таким. Он всегда холодный, ледяной, бесстрастный. А сейчас... Сейчас это не человек, это разъярённый зверь.

Он не говорит ни слова. Просто снова хватает меня за шкирку и тащит куда-то. Бабочка от формы противно впивается в шею, придушивая.

— Куда ты меня тащишь?! — пытаюсь вырваться, но хватка стальная.

Яр тащит меня сквозь толпу, как маленького нашкодившего котёнка. Не больно, но унизительно. Очень унизительно. Краем глаза замечаю охранников. Они уже спешат к дивану, где сидит тот пьяный мудак, но смотрят почему-то на нас. На меня. И даже не пытаются вмешаться.

Конечно. Похоже, уже знают, кто он.

Вылетаем на улицу. Ночной воздух бьёт в лицо, холодный, резкий. Я пытаюсь отдышаться, но он уже открывает дверь своего внедорожника и буквально швыряет меня внутрь.

Я приземляюсь на пассажирское сиденье, больно ударяясь бедром. Дверь захлопывается. Молчанов обходит машину, садится за руль, заводит двигатель.

Тишина. Только урчание мотора.

Он даже не смотрит на меня. Просто выруливает с парковки и врезается в ночной город.

Я сижу, вжавшись в сиденье, и чувствую, как сердце колотится где-то в горле. Бабочка на шее всё ещё давит. Хочется что-то сказать, оправдаться, объяснить. Но язык прилип к нёбу.

Смотрю на его профиль. Жёсткая линия челюсти, стиснутые зубы, руки, побелевшие костяшками на руле. Он в ярости. В такой ярости, что даже страшно дышать.

Машина летит по ночным улицам, и я понятия не имею, куда мы едем.

Зато знаю, что его двадцать восемь пропущенных были не просто так. И сейчас мне за это что-то будет. Потому что спокойнее он не стал. В салоне волнами расплываются волны его кипящего гнева.

Решила порадовать вас артом) Огромное спасибо за звездочки, рада, что вам нравится история!

У кого-нибудь есть предположения, почему Яр такой злой и звонил аж 28 раз?)

Глава 11. Работа

— Объясни мне, какого хера ты не отвечала на звонки, Кира? — произносит он обманчиво спокойным голосом, в котором слышится сталь. И лучше бы он кричал, чем разговаривал так.

— Я не слышала, — шепчу, и голос звучит жалко даже для меня самой.

— У тебя проблемы со зрением? — вдруг спрашивает он, и вопрос звучит так неожиданно, что я теряюсь.

Чего? При чём здесь зрение?

— Нет, — отвечаю осторожно.

Слышу, как на основной телефон пришло сообщение. Я знаю, что сейчас не время, что Ярослав и так взбешён, но посмотреть нужно будет в ближайшее время. Вдруг с работы?

— Тогда, может, с памятью проблемы? — продолжает он тем же ледяным тоном.

— Вроде не было, — от каждого его вопроса внутри всё сильнее разрастается липкий страх.

— Раз у тебя нет проблем ни с тем, ни с другим... — Он делает паузу, и я физически чувствую, как воздух в салоне сгущается. А потом взрывается: — Тогда какого хрена ты попёрлась в эту дыру ночью, вместо того чтобы находиться дома?!!

Я вздрагиваю так сильно, что, кажется, подпрыгиваю на сиденье. Голос бьёт по ушам, по нервам, по каждой клеточке тела. Смотрю на его руки. Пальцы впились в руль так, что кожа побелела из-за оттока крови.

— Я тебе сказал: до наступления темноты возвращаться домой. Получается, ты положила хер на мои слова?!

Обида вспыхивает внутри мгновенно, заливая всё горячей волной. Щёки горят, а потом жар ухает вниз, прокатывается по телу неприятной дрожью. Да, я ослушалась. Но это касалось только трёх ночей в неделю. Только работы. Только моей жизни, которую я не собираюсь полностью менять из-за него.

— Ну, уж извините, что мне приходится зарабатывать деньги в этой дыре! — выплёвываю я, и голос дрожит от злости и унижения.

Я не собиралась оправдываться. Не собиралась объяснять ему, как мне тяжело. Но слова вылетают сами, и я не могу их остановить. Голова пустая, вакуумная, ни одной нормальной мысли, как лучше ответить. Только обида и страх.

Он замолкает. Я слышу только его тяжёлое, сбитое дыхание и урчание мотора.

Чтобы хоть как-то успокоиться, достаю телефон, чтобы все-таки проверить, от кого пришло сообщение.

Рита: «Кир, куда тебя этот мужик уволок? И кто это вообще? Он гостю запястье сломал и три пальца. Елена Викторовна сейчас его успокаивает как может. Он орёт на всю улицу перед зданием».

Читаю один раз. Второй. Третий.

Сломал запястье. И три пальца.

Руки начинают трястись. Телефон дрожит в ладонях, буквы прыгают перед глазами.

— Ты адекватный вообще?! — вырывается у меня. — Ты когда ему успел руку сломать?! Боже... Меня же теперь уволят из-за тебя! На что я жить буду?..

Вцепляюсь в волосы, тяну, надеясь, что боль вернёт способность думать. Не возвращает. В голове только паника и картинка: тот мужик с переломанной рукой, Елена Викторовна, моя работа, мои деньги, моя жизнь... Всё летит в бездну.

— Что, настолько нравится обслуживать бухих уебков? — спрашивает он, и голос сочится брезгливостью. Он даже не смотрит на меня, только на дорогу. — Нравится вертеть перед ними задницей в коротких тряпках? Нравится, как тебя лапают?

Меня пробивает током. Это уже не обида. Это ярость. Слепая, горячая, выжигающая всё внутри.

— А где мне ещё, по-твоему, работать?! — ору я, срывая голос. — А? Так, чтобы и на учёбе не сказывалось, и на квартиру хватало, и на еду, и на одежду, и на все остальные мелочи?! Я с таким трудом попала на это место!

Последние слова уже не крик, а всхлип. Чувствую, как глаза щиплет, как по щекам текут слёзы. Злость схлынула так же быстро, как нахлынула, оставив после себя только пустоту и усталость.

Ярослав молчит. Минута, две, пять. Машина петляет по ночным улицам, и мне начинает казаться, что мы не едем в определённое место, а просто нарезаем круги по городу.

— Я не понимаю, зачем тебе вообще работать, — говорит он наконец. Голос ровный, спокойный, будто не было этой перепалки. — Неужели у тебя такие большие расходы? Судя по твоей квартире и одежде — ты не транжира. Тогда зачем тебе столько денег, если твой дядя до сих пор каждый месяц высылает тебе деньги на содержание?

Я замираю.

Слёзы на щеках высыхают мгновенно. Тело становится ватным. В голове — звонкая, пугающая тишина.

Что он только что сказал?

— Дядя? — переспрашиваю глупо, и в который раз ловлю себя на мысли, что у меня правда есть привычка задавать идиотские вопросы. Но сейчас это не важно. Сейчас важно другое. — Подожди. Что значит «до сих пор»?

Меня только что трясло от эмоций, сердце колотилось, руки подрагивали, а сейчас словно в ледяную воду окунули. Мозг прояснился, включился, заработал на полную мощность.

Я медленно поворачиваю голову и смотрю на него. На его профиль, освещённый тусклым светом приборной панели. На его руки, всё ещё сжимающие руль. На его губы, которые только что произнесли слова, переворачивающие всю мою жизнь.

Наши взгляды встречаются. В его глазах что-то новое. Не гнев, не презрение. Оценка. И лёгкое, едва заметное замешательство.

— Ты не знала, что он высылает тебе деньги с того момента, как умер твой отец, — это не вопрос. Это утверждение.

Глава 12. Квартира

— Это ты узнал через свою работу? — спрашиваю хрипло. Голос не слушается, будто я говорю не своим горлом.

— Да. С того момента как твоя мать осталась вдовой, твой дядя высылал ей платежи каждый месяц. И до сих пор он присылает столько, что спокойно хватит оплатить и учёбу, и квартиру, и прочие расходы. Я так понимаю, ты ни с ним, ни с матерью не общаешься?

В груди разливается дыра. Такая огромная, что, кажется, сейчас туда провалится весь мир. Я смотрю на свои руки, сложенные на коленях, и не узнаю их. Чужие, бледные, дрожащие.

— Не общаюсь, — слышу свой голос со стороны. Чужой, глухой, будто издалека.

Молчанов ждёт. Я чувствую его взгляд на своём лице, но не могу поднять голову. Потому что если подниму, то придётся смотреть правде в глаза. А я не готова.

— Это проверенная информация? — спрашиваю снова, и голос уже не просто глухой, а какой-то мёртвый. — Может, ты что-то напутал?

— Кира, — произносит он, и в этом одном слове столько всего: и усталость, и что-то похожее на жалость. — Я не ошибаюсь. Но если хочешь, могу скачать информацию на флешку и показать.

Затыкаюсь. Смотрю в окно на ночной город, который проплывает мимо цветными разводами. Фонари, витрины, огни машин. А перед глазами совсем другое.

Детство.

Мать вечно пропадает на работе. Я сама собираюсь в школу, сама делаю уроки, сама разогреваю то, что осталось от ужина. Если мать оставляла деньги, то могла купить себе булочку после уроков. Если нет, то жду, когда придёт мама и что-нибудь приготовит, или чистила и грызла морковку, чтобы желудок не сводило.

Иногда соседка тётя Валя звала ужинать, говорила: «Чего ребёнок голодный ходит?» Иногда кушала в гостях у подружек, но всегда чувствовала себя некомфортно. А мать приходила поздно, красивая, уставшая, пахнущая духами. И никогда не спрашивала, ела ли я сегодня.

При этом мы не жили в нищете. Мать всегда была одета с иголочки, причёска, маникюр, хорошая косметика. Мне она тоже покупала красивую одежду, но раз в год, в августе, перед школой. Всё самое необходимое: пару джинсов, несколько футболок, куртку, обувь и форму. Я берегла эти вещи как зеницу ока. Стирала аккуратно, гладила, носила так, чтобы не испачкать. Потому что следующие мне могли купить только через год. А рядом с матерью, которая выходила из дома как с обложки, не хотелось выглядеть замарашкой.

Но если она получала от дяди Андрея деньги... почему же тогда холодильник был почти постоянно пуст? Почему я считала копейки? Почему с двенадцати лет пошла работать, чтобы купить себе еду и нормальные вещи, а не донашивать прошлогоднее? Я всю жизнь считала себя виноватой от того, что мама столько работает, чтобы тянуть меня одной...

— Ты так и не ответила на мой вопрос, — выводит меня из оцепенения его голос. — Вы общаетесь с матерью?

— Нет, — выдыхаю. — Очень редко. Пару раз в год. Ей не до меня.

Слова звучат горько, но это правда. Мать всегда была слишком занята своей жизнью, чтобы интересоваться моей.

— Откуда ты вообще узнал, что я работаю в этом клубе? — спрашиваю, чтобы перевести тему. Не хочу больше говорить о матери. Не сейчас. Потому что не знаю, что делать с услышанной информацией.

Ярослав молчит секунду, и я чувствую, как напряжение в салоне снова сгущается.

— Мне написал один из приближённых людей Гаспарова, — произносит раздражённо. — Сообщение было что-то вроде: «Неужели тебе до такой степени не хватает денег, что ты не можешь свою жену обеспечить, и ей приходится ночами обслуживать мужиков?»

Меня передёргивает. Не от холода, а от того, что эти люди знают, где я работаю. Наблюдают. Следят. Я думала, опасность миновала, а она всё это время была рядом, просто я её не замечала.

— После этого я начал звонить, — продолжает он, и в голосе проскальзывают ледяные нотки. — Ты не брала трубку. Как оказалось, проще вычислить твоё местонахождение через сим-карту по спутнику, чем до тебя дозвониться.

Через спутник. Конечно. У него такие возможности. И всё равно звучит жутко.

— Кстати, кольцо на руке? — спрашивает он вдруг, и я машинально смотрю на свой палец. — Не снимала?

Чувствую, как щёки заливает краской стыда. Конечно снимала. В универе я с кольцом и не хожу.

— На месте, — отвечаю, показательно поднимая ладонь.