Порождение сына

– Чёрт! – ударил себя по ушам, пытаясь прекратить щёлкающие мысли.

А ведь я брал интервью, когда искал себя. Хотел начать карьеру заново, не участвуя в вылазках. Читал ли его Йозеф? Усатому херу явно было не до этого.

Я не помню, сколько получил за тот выпуск. По-моему, смел отвести Оливию в ресторан.

Потом, спустя полгода работы сторонним экспертом, что освещает музыкальные предпочтения молодёжи, я вышел на Манна.

Он помнил меня ещё по ГРЖ, но по ещё тем мелким, незначительным его интервью было ясно его отношение к этой группе.

Почему же тогда я привлёк его внимание? Думал, я разочаровался в расследователях? Как сладко он мне улыбался, неестественно и услужливо.

– Вы чё, дебилы, в форме? – спросил кто-то, пододвигающийся к нам.

Послышались тяжёлые берцы, ударяющиеся об пол. Отдёрнутый затвор.

– Э-э, пидорасы, вы чё удумали?

Три автомата заголосили. Глухой удар тел.

– Цель устранена.

Так сухо, по факту было сказано. Обыденно. Я обернулся, как вылез из мыслей. Пытался отодвинуть Ани, спрятаться в уцелевшем кухонном гарнитуре, но она не поддавалась. Снова над ней нависла болезнь. А берцы отпнули дверь, что сорвалась с петель.

Боров в своей естественной форме.

– Новая цель. Ориентировочно Макс Велки.

– Оставить, – ответили из рации.

Грохотания прекратились. Половина дома оставалась держаться на соплях. Я не был уверен, что стреляли именно по нашему дому, но складывалось такое ощущение.

Но раз уж мы в целости и нам ещё возможно угрожать, значит, всё не так плохо.

Я не способен более складывать картину мира вокруг себя. Наконец меня стошнило.

Мужик, держащий меня на мушке, растерялся. Не стал меня отвлекать.

Всё выносилось наружу, застревая в ноздрях. Кажется, что это была не густая масса, а цельные куски.

Смог отдышаться.

Смог разглядеть.

Красные кружки. Из меня вырвались красные кружки, твою мать.

Даже Ани отвлеклась.

Даже мужик испугался, отпустив оружие.

Я потянул к нему руку, вопрошая. Думал, что хотя бы он понимал, что происходит. Но нет.

Кто знал тогда?

И в молчаливом переглядывании я почувствовал вибрацию в кармане.

Мужик кивнул, мол: «Бери чёртову трубку».

Я и взял. Взял телефон, что не работал примерно с самого начала.

Тихо спускались сумерки.

Входящий от Матуса. Принял.

– Да? – спросил я.

– Центр. Иди к центру. Жаль, что тебе пришлось пережить. Соболезную.

– О чём вы? Чему вы соболезнуете?

Посмотрел в сторону, где должна была быть Ани. Но вместо неё сидел Йозеф, потирая свои усы.

***

Наверно, пятница под шестым числом месяца, что следовало из красной рамочки на календаре. Наверно, ещё было довольно дождливо, если месяц май. Наверно, пятнадцатый год. Тогда пообедал в недавно открывшемся ресторане.

У него были все шансы стать моим любимым, но настойчивость официанта, который только и искал предлог, чтобы втюхать мне несчастный десерт, приводило меня в неловкое положение.

Было вкусно, но в еде я никогда особо не был разборчив и уж тем более не следовал этикету, который в данном ресторане обязаны соблюдать повально все – интерьер кричал об элитарности.

Заплатил пятнадцать деревянных и двадцать процентов от суммы официанту. Конечно, он особо не заслуживал этого, но и не его вина проводить дополнительные продажи.

Не успел я подняться с места, как тройка других официантов, что, гуляя по залу, вечно перешёптывались и смотрели в мою сторону, подошла ко мне. Я уж подумал, что меня без десерта не выпустят.

– Позвольте, Макс Велки, – протянула девчонка ручку и листок блокнотика.

За ней, осмелев, потянули остальные. Самый низкий из них и, честно говоря, с глупым выражением лица тянул листок вовсе с записанным на обратной стороне заказом.

Я замешкался, ведь с самого утра в стрессе. Стоял около часа перед зеркалом, поднося к горлу лебединую шею вешалки, подбирая нужный костюм, но никак не мог сообразить, какие штаны подойдут мне больше.

Широкие выглядели слишком обыденно для встречи с такого рода человеком, но узкие выглядели вульгарно, да и понабрал веса, из-за чего они могли пойти по швам. По итогу выбрал какой-то печальный, похоронный стиль, отчего недовольно ёрзал.

Я вышел, расписавшись везде, где нужно, помахал рукой людям, чьё внимание ненароком привлёк, и вышел на улицы Бельнуса. На нём, как всегда, властвовала готика.

Шпили домов тянулись к низким облакам, как будто хотели зацепить их за края. Дождь был мелким, почти незаметным, но от него пахло сыростью, которую не перебить никакими благовониями.

И вот среди этого царства мрака и величия, окружённого каменной узорчатой арматурой, стоял небоскрёб. Гладкий, будто вылитый из чёрного стекла. Он выглядел неестественно, словно бородавка на теле города.

Я стоял у основания здания и смотрел вверх. Башня словно специально была построена, чтобы заставить человека почувствовать себя мелким, незначительным.

«Как уместно для Манна», – подумал я.

Внутри меня встретил человек в идеально сидящем костюме. Он улыбался, сдерживал руки у пупка, в позе, словно он балерина. Его лицо невозможно было запомнить, настолько оно было лишено особенностей.

Охранник провёл меня через вестибюль, где на мраморном полу отражались неоновые огни, и довёл до лифта. Путь наверх занял двадцать секунд, но показался вечностью. Слышно было только гул движения кабины и тихое дыхание сопровождающего.

Когда двери открылись, меня встретил сам Манн.

Его присутствие заполнило весь просторный кабинет. Никакой громоздкой мебели, только стеклянные стены, дающие обзор на весь Бельнус, и небольшой стол, на котором стоял графин вина и два хрустальных бокала.

– Макс Велки, – протянул он, улыбнувшись.

В его манере говорить была утончённая холодность.

– Добро пожаловать.

– Спасибо за приглашение, – ответил я, чувствуя, как слова звучат натянуто.

Манн пригласил меня сесть, сам же налил вино, описывая его, как будто речь шла о шедевре искусства.

– Сицилия, начало нулевых, – начал он. – Год выдался засушливым, и это отразилось на вкусе. Ноты вишни, сухофруктов и чуть-чуть ванили.

Он поднёс бокал к носу, сделав глубокий вдох.

– Не правда ли, восхитительно?

Я поднял бокал, глядя на красную жидкость, но пить не стал.

– У вас всегда был вкус к изысканности, пан Манн.

– И вы это заметили, – усмехнулся он. – Но ведь не ради вина вы пришли ко мне. Или всё же?

Я пожал плечами, решив не спешить с ответом.

– Знаете, что я больше всего ценю в людях, Макс Велки? Целеустремлённость. Порой это качество требует жертв, но результат всегда оправдывает средства.

Он смотрел на меня, изучая. Казалось, что он видел больше, чем показывал.

– Говорят, вы ушли из ГРЖ, – продолжил он, делая глоток. – Почему, если не секрет?

Я отвёл взгляд к окну. Снизу город блестел бисером, а дождь стекал по стеклянным стенам кабинета.

– Сын, – сказал я. – Жена. Работа в ГРЖ не оставляла мне права быть отцом. Или человеком, если на то пошло.

Манн откинулся на спинку кресла, поигрывая бокалом.

– Интересно, – протянул он. – Но ведь журналистика – это страсть. Она сжигает вас, но дарит нечто большее. Разве вы не скучаете по этому чувству?

– Нет, – соврал я.

– Понимаю, – кивнул он, но его взгляд выдавал сомнение. – У меня трое детей. Вы знали?

– Не слышал об этом.

– И это правильно, – усмехнулся Манн. – Я предпочитаю держать семью в тени. Мир, особенно тот, что я строю, слишком опасен.

– А какой вы строите мир? – спросил я, откидываясь в кресле.

– Прогрессивный, – Манн провёл пальцем по краю бокала. – Медицинские инновации, исследования, новые технологии. А вы слышали о флора-паразитах? – посмеялся он. – Извините за столь нелепую шутку, Макс Велки. Конечно, слышали. Удивительная вещь, – сказал он, пристально глядя мне в глаза. – Они могут стать ключом к новому витку в фармацевтике. Но есть одна проблема – их нестабильность. Чтобы работать с ними, мне нужно больше свободы.

– «Порог»? – предположил я.

– Вы проницательны, Макс Велки. Но, боюсь, сектанты «Целом» создают сложности. А вам ведь известно, что я всегда нахожу способы устранить проблему, ориентируясь, так скажем, на новую этику.

Он замолчал, словно проверяя мою реакцию.

– Как видите, – продолжил Манн, – я человек с большими амбициями. Возможно, вы тоже проголодались по этому чувству, желанию стать частью чего-то значимого?

– Какой же это выбор, если ты уже внутри? – сказал я, поднимая бокал.

Манн улыбнулся.

– Вы умны, Макс. Мне это нравится.

Манн сделал ещё один глоток вина и отставил бокал в сторону, словно поставил точку в предложении, которое не нуждается в продолжении. Его взгляд снова нашёл меня.

Я ощущал, как он сканирует каждую деталь – мои слова, позу, даже паузы.

– Скажите, Макс Велки, – начал он с едва заметной улыбкой, – вы когда-нибудь задумывались, сколько в реальности стоит человеческая жизнь?

– Деньги? – предположил я, скрещивая руки.

– Необязательно, – покачал головой Манн. – Иногда она стоит правды. Иногда – лжи. А чаще всего её цена – это чья-то иллюзия.

Я не ответил, только посмотрел на город, который казался миражом в стеклянной оболочке. Манн продолжал:

– Люди ищут правду, но не хотят её знать. Злитчедом это доказал. Они жаждали справедливости, а получили бюрократическую пустоту. И где они теперь? Вопрос риторический. Вече? Полузабытая территория, захлебнувшаяся в собственных мечтах о независимости.

Он отошёл к окну, держа руки за спиной, и заговорил спокойнее, словно произносил монолог для пустого зала:

– Я был там. В Вече. Видел, как они праздновали свою «победу». Усталые люди с фальшивыми улыбками, их дети бегают по улицам, но за каждым взглядом – страх. Они получили свободу, но какой ценой? Раздробленные семьи, истощённые ресурсы, политическая неопределённость.

– А вы видите в этом урок? – перебил я.

Манн обернулся, его улыбка стала тоньше.

– Конечно. Свобода – это нечто, что требует управления. Люди, оставленные наедине с ней, начинают бояться её. Они пугаются пустоты, Макс Велки.

– И вы хотите заполнить её?

– А разве это не естественно? – спросил Манн, разводя руками. – Люди жаждут порядка. Их нужно направлять. Я не тот, кто навязывает правила. Я лишь предлагаю инструменты для выживания.

– Например, «Купол»?

Он усмехнулся.

– Например, сеть вещания. Мы живём в мире, где информация стала оружием. Вам ли не знать, Макс Велки. Вы разбираетесь в этом лучше, чем кто-либо.

Я насторожился.

– Вы хотите использовать моё имя?

– Нет. Я хочу использовать ваш ум. Пронзительность. Ту способность видеть правду, которая делает вас таким уникальным. Люди доверяют вам. Они читают ваши слова, они следуют за вашими мыслями.

– Люди перестали читать.

– И я намерен это изменить, – заявил он, добавив в голос стальной оттенок. – Моя сеть вещания станет не просто новостным ресурсом. Это будет площадка для идей, для реформ. Злитчении нужна другая реальность, Макс Велки. Мрак Злитчедом должен рассеяться.

– А если это всего лишь ещё одна иллюзия?

Манн поднял бокал, но не пил.

– Иногда иллюзия – это всё, что у нас есть.

Мы молчали. Дождь за окном усилился, и капли зашумели по стеклу, будто разбитые часы напоминали о времени.

– Вы правы, – сказал я, прерывая паузу. – Правда – это иллюзия. Но вы хотите её контролировать.

Манн улыбнулся, как будто я только что подтвердил что-то важное для него.

– Контроль – это не власть, Макс Велки. Это ответственность. И вы знаете, что в этом хаосе она нужна как никогда. Посмотрите на «Порог». Сектанты создают хаос. Правительство – фарс. А я предлагаю решение.

– Решение для кого?

– Для всех, – ответил он. – Но в первую очередь для тех, кто может видеть шире. Как вы.

Я задумался, и Манн это заметил.

– Вы видите шире, Макс, потому что вам приходилось. Уйти из ГРЖ ради семьи, ведь иначе бы она трещала по швам…

– Вы знаете слишком много, – перебил я.

– Я знаю достаточно. И знаю, что у вас есть сестра. Она всё ещё рядом, но разве между вами нет той трещины, которая появляется, когда кто-то однажды уходит? Или ваша дорогая мама, за которой приходится ухаживать Ани-Мари? Я ведь мог вам помочь. Пансионат, что присмотрит за ней. Вам не придётся тратить время, деньги. Которое вы точно не хотели тратить. А после мы поможем ей исцелиться. Не дать плацебо, ложную надежду, как «Целом». Не откупиться, как «Злитчедом». Помочь.

Слова Манна задели меня, но я не подал виду.

– Не стоит говорить о моей матери.

– Я понимаю, как тяжело говорить об этом. Но вы можете стать тем, кто приблизит наше лекарство от всех болезней. Ваша мама придёт в норму, если вы инвестируете свои силы в наш проект, Макс Велки.

– Не стоит упоминать мою семью даже в контексте помощи.

Манн сложил ладони перед собой, прикоснулся ими подбородка и внимательно рассматривал мою реакцию.

– Я лишь хочу вернуть вам, что вы потеряли из-за Злитчения. Лишь ваше слово, что зажигает сердца на целый мир, который потерялся во времени. Вернуть, как должно быть.

Я молчал. Кривился от упоминания матери, вспоминал Ани-Мари, что сложила собственные амбиции ради матери.

– Подумайте, Макс Велки. Просто подумайте.

Он наполнил мой бокал, снова описывая вкус вина. Но теперь в его голосе звучала скрытая насмешка, словно он знал, что сделка уже заключена, хотя я ещё не дал ответа.

За окном раздался гром, будто мир тоже решил задать вопрос, на который не найти правильного ответа.

***

Шумно, как сдувающийся вакуум, я втягивал пыльный воздух. Обложенный, как усопший венками, я лежал на земле, а может и ниже. Чистое чёрное небо с пульсирующими звёздами.

Полыхало будь здоров. Воняло ещё до ужаса. Тяжело было вдохнуть. Видимо, сильно ударился позвонком, но двигаться мог, а значит, не парализовало. Сухие губы облизывал не менее сухим языком.

Боевые действия, которые происходили прямо здесь, вокруг меня и с моим недобровольным участием, перенеслись глубже. Это не единственный плюс – я ещё и здорово выспался за это время.

Куски от зданий периодически срывались, кувырками сваливаясь на землю, что не давало шанс случайно выжившим. И если я хотел продолжить путь, то мне необходимо было подняться.

Неимоверные усилия потребовались, чтобы вытащить хотя бы куски мяса из-под обломков дома. Куски мяса – иначе мою левую руку не назовёшь. Рык медведя пронёсся по пустырю.

Я поднялся. Во тьме сложно было что-либо разглядеть, благо помогал рыжий горизонт, объятый пламенем. Вдали – звездопад. Яркие жёлтые линии поливали «Порог», а лишь спустя полминуты гул доносился до меня.

Почерневший от копоти снег слоился на обезображенные тела. Бушлат не грел. Я наконец смог подняться, хоть и стоял неровно – словно надувная фигура для рекламы, которую поддували снизу.

– Ани, – пискляво я пытался докричаться до сестры в надежде, что и она осталась в живых. – Ани-Мари Велки.

Тяжело передвигаясь в прямом смысле по головам, я вертелся во все стороны, чтобы в мраке разглядеть движущееся тело. Внутренности людей хлюпали, сдавливались, как мягкие игрушки, под моей подошвой.

Неожиданно шарманка механического голоса заиграла вновь. Предупреждала, что пора покидать территорию, но все понимали, увидев ад, творящийся вокруг, что живым отсюда не выбраться.

– Ани-Мари Велки! – не сдавался я.

Краем глаза я заметил, как на голом фундаменте, где находилась, скорее всего, гостиная, суетилось белое пятно, разгребая осколки, куски, людей. Настороженно, но я побрёл к ней. Терять мне явно нечего.

Ани-Мари выворачивала ногти, собирая не только кусочки вазочки, где отдыхала мама, но и пыталась собрать в одну горсть разную пыль и не факт, что человеческую. Собирала и запихивала в карманы.

Она пыталась поменять своё положение, но, как только вставала, резко падала на колени, а руки от такого чуть ли не переламывались.

– Ани? – почему-то спрашивал я. – Ани, всё в порядке?

– Уйди!

Голос не был похож на её. Искривлённая, сжатая версия, будто Ани проглотила пищалку, что застряла у неё в горле.

– Не подходи ко мне!

Я не слушал её желаний. Ани-Мари поскальзывалась, как новорождённый телёнок.

– Я просто хочу знать, что ты в порядке, – пытался я оправдать приближение к ней.

– Нет, твою мать! – вопила. – Нет! Нет! Ты не мой брат!

– Но я ведь…

– Мы не семья!

Её яростные глаза практически вонзились в меня. Ощущение, будто мои рёбра переламывали.

– Мы не семья тридцать лет, Макс! Ты когда-нибудь думал, что чувствую я? Что пережила я? Мне нужно было дойти!

– Но я ведь хотел помочь.

– К чёрту твою помощь, – нещадно била себя по груди Ани-Мари, – к чёрту тебя и «Порог». К чёрту ту жизнь, которую я жила. Я всего лишь хотела вернуть всё назад! Тебя не было – и слава Богу, Макс! Ты только всё портил! Забрал у меня мать! Забрал у меня спокойствие!

– Я хотел защитить тебя, помочь.

– Я не просила помощи.

Ани-Мари выдохлась и принялась дальше загребать пепел себе в штаны. Я же пододвигался ближе, заметив, что её ногу будто переехали катком.

– Боже мой, Ани, – еле слышно произнёс, почёсывая бороду в смятении.

– Ты прав, – спокойно говорила Ани-Мари, – тебя воспитал «Порог». Ничего ты никогда не хотел исправить. Просто хотел выгоды. Не я твоя семья. Не Оливия. Не Ян. Ты всё боялся остаться один, но стремился к этому. Парадокс.

– Я хотел защитить всех.

– Ты стал тем, кем стать боялся.

Ани обернулась ко мне. Я не видел той светлой, всепрощающей, даже ангельской женщины, что способна найти позитивные нотки даже в дерьме. От Ани-Мари оставался опустошённый облик.

– Ты стал матерью, Макс, хоть и не готов это признать.

– Твоя нога, Ани-Мари.

Уже не пытаясь строить из себя неженку, которой нужно разрешение на действие, я сел рядом с ней, подбирая остатки всякого рода мелочи, в которой затесалось всё помимо праха матери.

Кусок керамики вонзился в начало большого пальца. Ладонь сестры осталась красным следом на моей щеке. Не стал обращать на это внимание, занимаясь своим делом.

– Уйди, – в последний раз Ани-Мари попросила меня об одолжении.

Я взял её под мышки, потянув наверх. Она, как испуганный щенок, протянула гласную от боли.

– Что ты хочешь?

– Закончить всё это.

Никак не получалось не обращать внимание на раздробленную лодыжку, которая кровоточила. Я усадил Ани-Мари на кусок бетона с острыми обрывками, предварительно рукавом снося сугроб, собравшийся на нём.

Вырвал у ближайшего парня белый рукав. Ему он больше ни к чему. Такого рода жгут. Ани-Мари не нравилось такое внимание, заплаканное лицо кривилось, но сопротивляться она не стала.

– Ты всё собрала?

Ани-Мари кратко кивнула. Я повернулся к ней, закидывая её тело к себе на спину.

Двигались мы медленно. Каждое движение давалось с трудом, через поскуливание. Пространство было вырванным и перемолотым. Стальные рёбра арматуры торчали из металлолома и бетона.

Люди оказались не чем-то ценным, а лишь прыщиками на груде их же строений, которые легко превратить в пыль. Как просто обесценить то, что на короткий промежуток казалось важным.

Шаг за шагом мы пробирались сквозь руины города. Ветер, пропитанный гарью. Хруст под ногами то ли от снега, то ли от человеческих зубов. Как же это всё бессмысленно, но почему-то я продолжал идти.

Я шёл, с трудом удерживая Ани-Мари на спине. Она была не очень тяжёлой, но с каждой секундой становилась всё непосильнее. Путь в двадцать минут – почти вечность.

А пространство, охваченное огнём, растягивалось.

– Всё это – какой-то пиздец, – произнёс я, с трудом перешагивая через вал.

Слова вырвались сами собой, словно мысли обрели голос.

– Вся эта гонка, войны, идеи…

Сзади послышался слабый стон Ани. Я поправил её положение на своих плечах, чтобы она не упала. Пыльный воздух обжигал лёгкие. Я закашлялся, наклонив голову вперёд, чтобы не задохнуться.

– Ты, наверное, скажешь, что это бред. Но оглянись вокруг, – я обвёл взглядом адское пространство. – Я думал, что всё это ради чего-то важного. Все мы хотели свободы, будущего, чтобы наша правда была правдивее. А по итогу просто бегаем по кругу. Грабли засыпаем снегом, знаешь? – улыбнулся.

Снег под ногами, перемешанный с копотью, предательски скрипнул. Я замер, прислушиваясь. Впереди было тихо. Даже грохот перестрелок затих где-то на заднем плане, оставляя лишь шелест ветра.

– Интересно, – пробормотал я. – Почему никто не хочет признать, что проиграл?

Я повернул голову к Ани, её лицо было бледным, но глаза оставались закрытыми. Она ещё дышала, но это было тяжёлое, натужное дыхание, и я уже не был уверен, что она протянет долго.

– Человеческая жизнь – жалкий фарс, – сказал я, даже не ожидая ответа. – Мы думаем, что строим что-то великое, но на самом деле всё, что мы создаём, превращается в мусор. Понимаешь? Мы привыкли сравнивать всё с землёй, доказывая свою правду, и стараемся строить из остатков новое будущее. Ищем новую идентичность, а когда не находим – разочаровываемся. Разрушаем. Мусор. Новый мир. По кругу.

Откуда-то донёсся треск, и земля под ногами задрожала. Что-то рухнуло впереди, я даже не посмотрел.

– Знаешь, раньше я думал, что хочу стать кем-то. Делать важные вещи, менять жизни людей. А теперь я понимаю, что всё это было только для меня. Не для них, не для мира. Я просто хотел доказать, что чего-то стою. Я не хотел денег всего мира. Хотел просто сытно покушать. А влез в говно по горло.

Огонь вдалеке на мгновение вспыхнул ярче, окрасив мир в кроваво-красный цвет.

– Помнишь, как я ушёл из дома? Потом была Оливия. Мы думали, что сможем построить что-то настоящее. Но я всё испортил. Работа в ГРЖ, постоянные командировки… Я боялся привязаться к сыну, как будто он был моей слабостью. И винил я Оливию за то, что она ушла, не пытаясь понять. Какой я, блядь, придурок. Кусался и помощи просил.

Добраться до дома оказалось сложнее, чем я ожидал. Развалины не хотели нас пропускать, как будто сам город пытался нас остановить. Я выбрал путь через остатки школьного двора, где когда-то учился.

Под ногами захрустели осколки стекла, перемешанные с промёрзшей землёй. Я остановился, чтобы перевести дыхание.

– Забавно, – сказал я, глядя на остатки турников, которые когда-то были частью нашей школы. – Вот это место… Здесь мы дрались с парнями из соседнего класса.

Я посмотрел вверх на низкие, тяжёлые облака, которые закрывали небо.

– Я просто хотел большой стол. Мне вообще насрать на политику, грызню, правду. Плевать, кем я был. Кем я был? Я прожил дольше собой после «Порога», чем до. И почему меня должна волновать прошлая жизнь? Просто избавиться от кошмаров… Не знаю…

Когда мы добрались до развалин старого кафе, я остановился, чтобы перевести дыхание. Всё вокруг было таким знакомым и в то же время совершенно чужим.

– Помнишь, как мама водила нас сюда? – сказал я, обращаясь скорее к себе, чем к сестре. – Она всегда заказывала один и тот же пирог. А я вечно злился, что она не берёт ничего нового. Теперь я понимаю, что это была единственная стабильность в её жизни.

– Мама, – услышал позади себя усталый голос Ани-Мари.

– Да, мама.

– Мне так плохо, Макс, – ненадолго пришла в себя Ани.

– Ты потеряла много крови.

– Я не дотяну.

– Дотянешь.

Наш дом появился на горизонте неожиданно, как будто его кто-то нарисовал. Я остановился, глядя на него. Он был таким же, каким я его запомнил: пятиэтажка с облупившейся краской, с торчащими балконами, похожими на кривые зубы.

Когда я добрался до дома, мои плечи горели от напряжения. Ани-Мари была не очень тяжёлой, но за это время её тело стало невыносимой ношей.

– Макс, – шепнула с лёгкой ухмылкой Ани, уперев подбородок на моём плече.

– М? – отозвался я.

– Раз уж это конец…

– Списываешь себя раньше времени, – улыбнулся.

Я чувствовал всем телом, как тяжко даётся Ани говорить со мной.

– Скажешь всё, что хотела, когда дойдём до квартиры. Вон, уже пятнадцатый дом.

– Я не могу, – увядал голос Ани. – Макс, мне пора.

– Я часто это слышал. Не понимал, что и кому пора. Что же тебе пора?

– Прости меня, Макс.

– Почему ты извиняешься?

– Мама звала тебя. Перед смертью. Хотела сказать, что жалела. Вспоминала последний день.

– Хорошо. Передашь ей, что я подумаю?

Ани хмыкнула, чуть сдержав паузу.

– Если выберешься, – говорила Ани так, что мне приходилось разбирать слова по вибрациям на спине, – пообещай, что заберёшь Артура.

– Конечно.

– И будешь больше проводить время с сыном.