Старший Мийе – личность неординарная. Крепкий, коренастый, похожий на мавра, он производит настораживающее первое впечатление. Он очень быстро говорит, по-солдатски шутит и громко смеется. Где бы он ни появлялся, его тут же окружает толпа подростков: сидя на заслуженной пенсии, Мийе-старший ведет секцию юных спасателей. Его стараниями Гийом сдал на сертификат подводного плавания PADI, прошел курс по прыжкам с парашютом, научился ставить палатку за шесьдесят секунд и готовить деликатесный ужин из консервов. К тому же папа моего французского друга – натура увлекающаяся: в то лето его подвижным умом владела идея покупки надувного дома, который в спущенном состоянии помещается в карман походного рюкзака, а расправленный воздушным потоком превращается в трёхкомнатное (!) строение с крыльцом, встроенной кроватью и наличниками.
Хобби Мийе-старшего – пешие прогулки. До Испании. Если в пути его застигает дождь, он садится на поезд, едет домой переждать ненастье, а потом возвращается в пункт Икс с новыми силами и запасами провианта. Так, швом «назад-иголкой», он уже пару раз добирался до Сантьяго-де-Компостела.
О чем же мы, два заядлых путешественника и любителя пеших прогулок, могли говорить, как не о погоде? О-о, эту тему мы проходили! Сейчас-то я поражу его чистым французским прононсом, за который меня так хвалили на курсах.
– Кель бо там, – говорит он, имея в виду, что стоит хорошая погода.
– Уии, мэ трэ ша, – бойко отвечаю я, да, мол, только очень жарко, и мысленно хвалю себя за то, что в кои-то веки не перепутала французское «мэ» и итальянское «ма».
– Трэ ша? – округляет глаза Мийе-старший. – Кель ша?
– Ну, ша-а, – повторяю я, обмахиваясь для наглядности.
– Сё ша? – показывает он на спящую белую кошку.
– Но! – в отчаянии мотаю я головой. – Ша-а-а! – оттягиваю ворот майки и высовываю язык.
– А тю аллержи о ша?! – на его лице появляется беспокойство.
– О Господи, да нет же! Ша, хот, жарко!
– Ей жарко, – переводит вовремя появившийся Гийом.
– Да, именно, – подпрыгиваю, видя на лице папы Мийе просветление. – Я же и говорю, трэ ша!
– Шо! Трэ шо-о-о! А ты ему талдычишь «очень-очень кошка».
Ах, эта московская привычка акать и вообще невнимательно относиться к окончаниям! Все последующие утра начинались с лукавых расспросов, не донимали ли меня ночью кошки.
Хотя мы молча друг другу симпатизировали, с Мийе-папой взаимопонимания добиться было нелегко. Он родом из Лангедока, а там говорят со скоростью строчащего пулемета, умалчивая о существовании половины согласных в слове. Зато я прекрасно понимала его богатую жестикуляцию. Однажды утром он, столкнувшись со мной на кухне, сделал щипающий жест в воздухе и сказал что-то про морковку.
– Нет, спасибо, – ответила я, – мы недавно позавтракали.
Он замотал головой, пряча улыбку.
– Тэ швё, – щипал он себя за коротко стриженый ежик, – сон комм унь карот.
Иными словами, волосы у меня цвета моркови. Какое после этого взаимопонимание… Хна с кефиром? Больше никогда!
Единственным членом семьи, с которым я вела продолжительные связные беседы, не опасаясь попасть впросак, стала собачка Юла. С людьми же интеллект пребывал в режиме оффлайн, я старалась молчать и выглядела почти предметом сервировки. Чтобы не чувствовать себя совсем никчемной, я как одержимая мыла посуду. После обеда из пяти блюд её было предостаточно. Сразу после ужина я подрывалась на кухню и решительно брала инициативу – читай, губку с моющим средством – в свои руки, отмахиваясь от хозяйских возражений бодрыми заверениями: «Да что вы, я обожаю мыть посуду! Это практически мое хобби!». В последний день я заметила, как мама Мийе выгружает тарелки из посудомоечной машины. Она перехватила мой изумленный взгляд.
– Да, знаешь, так экономней, воды расходуется меньше. Но мы думали, раз тебе так нравится, не будем мешать.
После Юлы, с Беатрис у нас было наилучшее взаимопонимание. Гийом объясняет это тем, что она родом из Эльзаса, а там говорят очень ме-ед-лен-но. Почти как эстонцы. Я же склонна объяснять это женской солидарностью. Иначе как бы она в полминуты разгадала пантомиму «Не найдется ли у вас жидкости для снятия лака?!». Уверена, любой мужчина в ответ на мои энергичные заламывания пальцев предложил бы никчемный йод. Да и чего ждать от мужчин, если они не могут угадать «жарко» в «кошке».
Расставались мы, конечно, большими друзьями. Я сделала вывод, важный для всех девушек на выданье: ничто так не располагает к вам его родственников, как смущенная улыбка и молчание. Видно, судьба очень хотела выдать меня замуж, раз искусственно помещала в такие условия, где я, говорливая и язвительная, могу только молчать и улыбаться.
А цветки кабачка оказались до обидного неромантичным блюдом: по сути, они лишь красивый предлог для кляра из яйца и муки.
Парижская жизнь, так её
Без особых на то оснований я всегда была уверена, что выйду замуж за богатого человека. Поэтому когда я отперла ключом, только что полученным у домоправительницы мадам Лопез, дверь квартиры Гийома, я сразу поняла, что отношения наши – ненадолго. Точнее, что они уже затянулись.
Проход загораживала хлипкая этажерка, нагруженная банками с крупой и коробками с порошковым картофельным пюре. Сразу налево была кухня… площадью два квадратных метра, из них полтора занимали стиральная машина, раковина и покосившиеся фанерные стеллажи с провиантом на случай войны – макаронами, мукой, консервами. На полу – горка мусорных пакетов и батарея пустых бутылок. Здесь не попеть песен под гитару, не почаевничать с подругой. Холодильник занимал почётное место в гостиной: белым бочком он прижимался к маленькому телевизору, балансирующему на кривоногой табуретке. В нише встроенного шкафа, из которого для экономии пространства вынули двери и полки, переплелись розетками десятки проводов, разбегающихся от удлинителя в разные углы квартиры. Большую часть гостиной занимала раскладная сушка для белья. А за ней, в углу комнаты стояла совершенно независимо от стены чугунная батарея.
Я втащила чемодан в комнату Гийома («дальнюю», как было сказано в легенде, которую он прислал мне перед отъездом – она начиналась в зале прилета аэропорта Шарль-де-Голль и заканчивалась фразой «Вот и диван. Располагайся (в мини-баре напротив есть бутылка вина), включай телевизор и жди меня – я приду ровно в семь»). Как и наш номер в брюссельском отеле, это была комната-кровать, точнее комната клик-клак. Стены были завешены полотнищами агрессивных расцветок. На кровати возлежала электрогитара.
Пользуясь отсутствием хозяев, я бестактно заглянула в смежную комнату. Её занимал Готье, школьный друг Гийома, с которым они несколько лет назад вместе перебрались в Париж. Там не было ни электрогитары, ни чёрных плакатов с лозунгами вроде «Это моя территория», зато на бездействующем мраморном камине стояли фотографии маленьких племянников. Похоже, я плохо прицелилась: вот же, буквально за стенкой живет сентиментальный человек, созданный для гармоничных отношений. Впрочем, за три тысячи километров такая маленькая осечка простительна… но тем более обидно. Тем более – потому что комната эта на полтора квадратных метра больше соседней.
Когда я открыла дверь в ванную, стало очевидно, что ошибка в выборе куда масштабней – я промахнулась не просто с человеком, а с целой страной. В Европе восемнадцатого века французы были известны своей… кхм… нечистоплотностью. Даже сейчас, поговаривают, во французских школах лояльно относятся к вошкам и целыми классами болеют папилломавирусом. А чего удивляться, когда в ванной нет ванны. И сама ванная размером со стенной шкаф. Чтобы протиснуться к душевому поддону, нужно обогнуть раковину, прижавшись телом к холодному кафелю стены, и перешагнуть через унитаз. Причем стоит заранее подумать, с какой ноги начинать движение, потому что в узкой щёлке между вторым и третьим сантехническим объектом места остается только для пируэта левой ногой, но никак не правой.
***
Отношения с Гийомом в разных коммуникативных формах длились уже восемь месяцев, и всё это время словно против моей воли. Это он звонил, это он писал смс, он составлял планы совместных поездок, он заканчивал разговоры фразой «Я люблю тебя», на что я продолжала смущенно отвечать «Спасибо». Надо было как-то определяться, потому что знакомые мужского пола нервничали и требовали конкретики. Либо я вольная птица, и перед встречей со мной надо по-прежнему брызгаться одеколоном с феромонами, либо на мне висит табличка «Занято. Руками не трогать», и теперь ко мне можно обращаться за советами в пользу других красивых девушек.
Поэтому я решила в ущерб купаниям (Кемер, бархатный сезон, низкие цены) провести октябрьский отпуск в Париже. Надо использовать возможность бесплатно пожить там, пока она ещё есть. Тем более что этот город отчаянно нуждался в хорошем втором впечатлении. Первый раз я увидела его три года назад в феврале, а февраль у меня всегда протекает с осложнениями. Сквозь призму паршивого настроения Париж показался грязным, несимпатичным и ужасно холодным – на всех фотографиях я получилась без шеи, она была втянута в плечи от озноба.
В семь вечера Гийом нашел меня на диване, мелко стучащей зубами от холода. Как удивились бы коллеги – вместо приветствия они часто восклицали: «Даша, опять в демисезонном пальто зимой!». Наверно, Париж обладает каким-то неизученным кровозамедлительным эффектом. И хотя, судя по страстным приветственным поцелуям, наши с Гийомом желания совпадали, я категорически отказалась снимать свитер в квартире, где нет центрального отопления, а в оконных рамах просверлены дырки для вентиляции.
– Я не знала, как включить это ч-ч-чудовище, – дрожащим от озноба подбородком я указала на чугунную батарею.
Гийом нащупал коробок спичек под сушкой белья.
– Смотри, все просто. Зажигаешь спичку, открываешь наполовину этот краник на трубе и на три четверти краник на самой батарее, засовываешь зажжённую спичку вот в эту дырочку и – вуаля! – загорается огонь. Теперь открываешь до конца краник на трубе и регулируешь краник на батарее: единица – свежо, восьмерка – жарко, как в аду.
– М-м-не сейчас, пожалуйста, как в ад-ду, – проклацала я зубами в ответ.
Через сорок минут квартира прогрелась, из кухни потянулись аппетитные запахи, а я сидела на диване, завернутая в его дырявый халат, и бездумно созерцала бокал красного вина. Тот самый бокал с аляповатым синим орнаментом, который путешествовал с нами в Бельгию.
Гийом вызвался соорудить торжественный ужин из топора – в холодильнике обнаружились только залежь початых копч`ных колбасок, наполовину опустошенная банка корнишонов и треть смертно окоченевшего багета в морозилке.
– Зачем ты заморозил багет? – спросила я с укоризной.
– Чтобы в доме всегда был хлеб.
– Но у тебя универсам прямо внизу, не проще ли сходить за свежим?
– Никто, кроме нищих эмигрантов, не покупает хлеб в универсаме. Настоящий хлеб продается в булочных. А булочные не работают по выходным… да и вообще когда им вздумается. Это же семейные предприятия.
– И из-за риска не найти открытую булочную в воскресенье ты делаешь запас мороженых батонов? – уточнила я, не в силах поверить, что тот же самый человек намекал на «бессистемную загруженность» нашего московского холодильника, кормящего трёх гормонально капризных в вопросах еды женщин.
– La maison sans pain c’est comme le soir sans calins[7 - Фр. «Дом без хлеба что вечер без ласк»], – вдохновенно ответил он.
С тех пор, как Гийом поймал меня на том, что я записываю некоторые его примечательные фразы в блокнот, чтобы использовать в будущих статьях, в нем проснулся талант к составлению афоризмов. Этот талант был зарыт очень глубоко под другими его талантами, поэтому, выбравшись на поверхность, не сразу сориентировался, что от него требуется.
– Calins? – я наморщила лоб.
– Я тебе после ужина объясню.