– Нечего с ним церемониться, – махнул могучей рукой здоровяк. – Тащите дрова, братцы!
– Постой-ка, Олешка, – приостановил его один из братьев. – А помнишь странноприимца из России, который далече переполох в обители нашей устроил? Батюшка Лаврентий с имям встречался, притчи свои сказывал, и я их слушал. Зело чудной малый был на этого дьявола схож.
– Старец Лаврентий рассказывал нам притчу о дереве, которое погубили наследники садовника. Все ветви погубили! Кроме одной, которая осталась ничейной, – напомнил ему Евгений. – Если не верите мне, позовите отца Павла Флоренского. Он узнает меня даже в таком обличье, скажите ему, что это Евгений.
Промеж небесноафонских братьев прокатился ропот. Никто из них не верил, что «сей морской дьявол» говорит правду, называясь человеческим именем, да еще утверждая, что ему сказывал притчи сам настоятель Святогорского монастыря схиархимандрит Лаврентий.
– Чего уставились? А ну, живо за братом Павлом Александровичем! И к отцу Лаврентию бегите немедля! Да чан с водой освященною принесите, – распорядился иеромонах. – Мало ли что на уме у этого беса.
– Да не бес я, – устало вздохнул Евгений.
– Вот заладил, не бес да не бес! А кто ты, кажи, такой? Бес, он и есть бес! – притопнул ногой монах-рыбак. – Ишь, крылища отростил! И рога, эвон какие! Тьфу на тебя, тьфу, нечистый! Смотреть даже противно…
Евгений расплылся в добродушной улыбке – этот небесноафонский рыбак, выловивший его из Околоземного моря, совершенно не умел сердиться. Он и ругал его как-то по-старинному, по-доброму. Так беззлобно укорять могли только в исконной светлой Руси, которой больше не было в осточертелых, говоривших на русинглише городах. Но здесь, на небесном острове, сохранилась и та заповедная Русь, и русский дух, и то живое русское слово, которое Евгений так любил. Он лежал на песке и думал, что, наверное, рыбак был-таки прав, и он действительно был бесом – таким же, как все обезличенные люди, принявшие числоимя Зверя. Ему, конечно же, было не место на этой святой земле. Его появление только портило всю благодать здешних красивейших гор, густо заросших кипарисами, и этой чистой лагуны, которую огибали голубые волны.
– Евгений, призрачный друг, ты ли это!?
Рядом на песок рухнул запыхавшийся небесноафонский брат. Он прибежал, даже не сняв с себя суконного фартука, измазанного иконописными красками, темперой с лазурью, источавшими елейный аромат. Мыслитель и священник Павел Александрович Флоренский был очень напуган, но не внешним видом Евгения, а чем-то другим.
– Да я и сам не знаю, я это или не я, – пробубнил Евгений.
– Что же ты, что же ты с собой соделал!? – склонился над ним Павел Александрович, не смея прикоснуться к обгоревшей коже трясущимися от горя руками.
– Дело было такое, Павел Александрович, что даже ты не поверишь, коли расскажу, – Евгений разжал демоническую длань, в которой сжимал серебряник Иуды. – Все из-за этой вещицы…
Павел Александрович тронул серебряник, впекшийся в ладонь Евгения, и тут же одернул руку. Видимо, серебряник до сих пор был горячим.
– Вижу, тебе удалось разыскать дар всепрощения, – неторопливо сказал подошедший вместе с монахами Черниговский духовновидец Лаврентий.
– Дар всепрощения? – повторил за ним Павел Александрович, смутившись.
– Кто не знает, братия, тому скажу, что серебряник сей был принесен на Храмовую гору Сыном Божиим и Помазанником Иисусом, но взяли его с другим серебром первосвященники из казны храмовой и расплатились им за предательство Иудино. Когда же Иуда совершил предательство свое и одумался, то вернул старейшинам и священникам серебро их нечистое. Они же купили на него земли для погребения бродяг, и никто с той поры не видал серебряник, дарующий прощение всякого греха и всякую скверну души очищающий.
– Чтобы его отыскать, пришлось изменить человеческий облик и окунуться в озеро Коцит, – как можно кратче поведал старцу Евгений. – Но что-то пошло не так, действие снадобья окончилось, а тело мое не возвращается в прежнее состояние.
Небесноафонские братья пропустили эти слова Евгения мимо ушей. Они стояли, как вкопанные, окаменев от ужаса при виде обожженной ладони с почерневшим серебряником. Павел Александрович с надеждой взглянул на старца Лаврентия, уповая на то, что он как-то поможет Евгению.
– Человеческий облик мы тебе, может быть, и вернем, – молвил отец Лаврентий. – Но душа твоя в большом искушении находится. Серебряник этот не приносит ни добра, ни счастья.
– Может, будет лучше оставить его в Граде Небесном? Слишком многие хотели его заполучить – и незримое братство, и тамплиеры, и падший ангел света.
Евгений протянул серебряник Луке Евсеевичу, но тот помотал седой головой.
– Дар всепрощения всегда будет притягивать зло, – ответил он. – Град Небесный Афон не может его принять.
– Куда же мне его спрятать?
– А тебе не нужно его прятать, – по-детски улыбнулся старец Лаврентий своею лучезарной улыбкой, рассеивающей всякие сомнения. – Подлинная сила сего дара не в обретении всепрощения.
– А в чем же она?
– Могу лишь приоткрыть тебе эту тайну, ибо вещати многи могут, а понимати не все, слушай же. Встретил раз один нищий богатого на базаре, покупавшего домочадцам подарки. И хотел ужо по привычке милостыню просить, как подумал в сердце своем: «Почему же я нищ и ничего не имею, и не могу сам делать другим подарки?». Пошел к ключику, испил из него водицы, подобрал на дороге зерна, выпавшие из обоза. И тем себя пропитал. Тем временем богач купил каждому домочадцу подарок, а когда стемнело, отправился на постоялый двор, чтобы выспаться перед обратною дорогой. Проснулся утром, а все его добро вместе с подарками украли. Взревел богач, потому что подарки те были самыми дорогими, и нигде больше было не сыскать таких подарков.
Вышел с постоялого двора, видит, стоит перед ним вчерашний нищий. «Почему же ты не стал у меня ничего просить? Я бы мог и тебя сделать богатым, теперь бы часть моего богатства у тебя осталась, и ты бы со мной поделился, когда я сам остался ни с чем», – спросил богач у нищего. «Неужель ты думаешь, что богатство твое принесло бы мне счастье и спасло бы нас двоих? Все, что было приобретено, однажды может быть отнято, и у меня могут отнять даже тот ключик, из которого я беру воду. Если бы ты сделал меня богатым, то и мое богатство украли бы воры. Только ничего у тебя не спросив, сумел понять я, что подлинный мой дар нельзя ни подарить, ни приобрести, ни отнять».
Тако же и мы, братия, токмо находя самое само, которое нельзя отнять, перестаем испытывать зависимость и внешнюю, и внутреннюю. Токмо тогда можем мы подарить все без остатка и ничего не потерять. Зло же всегда будет находиться в зависимости, сколько бы ни украло, сколько бы себе ни присвоило, вот почему зло всегда слабее добра будет.
– В прошлую нашу встречу я ведь так и не поверил в слова твои, отец Лаврентий, что в православных церквах великое коварство готовится, что воцарившийся на земле антихрист омертвит церковь. И все же – все случилось так, как ты говорил! Ныне сам Патриарх Константинопольский встал во главе церкви самозваной, и народ наш изводится, и язык русский под запретом, и самые страшные пророчества твои сбылись. Все ветви дерева подрублены, и нет никого, кто бы мог одолеть Зверя и Блудницу Вавилонскую, сидящую на водах многих. Доколе же будет твориться великое беззаконие? Неужто и весь наш народ будет изведен и пленен антихристом?
– Покуда есть на земле человечество, народ наш не изведется, как не может известись корень, на котором растет дерево. Ни одна ветвь, возомнившая себя выше других и ближе к Богу, не сможет себя ни пропитать, ни удержать без корня, – дал ответ старец Лаврентий. – Но о сроках беззакония не могу тебе ничего сказать. Сроки сии запечатаны в пророчествах, а их каждый склонен толковать по-своему.
– А если я скажу, что собственноручно сжег одно такое толкование перед тем, как спуститься во Ад? Об этом меня попросил сам толкователь. Он почему-то решил, что в противном случае антихрист будет использовать указанные им сроки в своих богомерзких целях, – намекнул Евгений, а потом ради ясности добавил. – Толкователем тем был сир Исаак Ньютон.
– Разве тебе не ведомо, что сир Ньютон причислял себя к тамплиерам? Он был одним из тех, кто вольно или невольно содействовал созданию первых масонских лож, – спохватился Павел Александрович. – Что же, скажи, было в тех его толкованиях?
– Не знаю, я только мельком глянул в тетрадь. Он решил утаить эти записи от Люцифера.
– Может, тебе запомнились какие-то цифры? – продолжал спрашивать Павел Александрович, которого необычайно взволновало то, что Евгений виделся с магистром Ньютоном.
– Шестьдесят две седмины… Он высчитывал дроби методом флюкций.
– Пророчество из книги Даниила о Пришествии Христа «знай и разумей: с того времени, как выйдет повеление о восстановлении Иерусалима, до Христа Владыки семь седмин и шестьдесят две седмины», – наизусть прочел старец пророчество Даниила. – Стало быть, он вычислял время Второго Пришествия, как и все прочие толкователи.
– Семь седмин означают семь юбилейных циклов еврейского календаря, другими словами 490 лет от возвращения Ездры до распятия Христа нашего Спасителя на горе Голгофе, – бегло заметил Павел Александрович. – Если разуметь два числа как указание на дробь, то шестьдесят две седмины можно представить семидневными неделями. Тогда к тем годам добавится еще один год и десять недель.
– Насколько я помню, – согласился с ним Евгений, – в своих «Замечаниях на книгу пророка Даниила» Ньютон как раз доказывал неточность нашей хронологии, сдвигая ее примерно на год. По его мнению, распятие приходилось на 34-й год земной жизни Иисуса, а не на 33-й, как принято считать.
– Вот уж, действительно, где откровение по Ньютону, – проговорил Флоренский свои мысли вслух. – Но если произвольно сдвигать разряды дробных значений времени, можно получить самые разные сроки. Например, вместо семи юбилейных седмин можно получить 49 лет, вместо шестидесяти двух седмин получить обычные 62 года, состоящие из семидневных недель.
– Орден тамплиеров создал протестантское движение в Европе, поскольку храмовники считали Римского Папу Зверем Апокалипсиса, а Западную Римскую империю царством антихриста, – решил во всем разобраться Евгений. – Сир Ньютон следовал той же традиции, понимая апокалипсические 42 месяца или 1260 дней как годы правления Зверя. Отсчитав 1260 лет от 800 года, когда был коронован первый император Священной Римской империи Карл Великий, он получил 2060-й год. Эта дата и стала его навязчивой идеей, он полагал, что именно в этот год будет повержена Вавилонская блудница.
– А ну-ка, брат, отними-ка 49 и 62 от двух тысяч шестидесяти, – обратился старец Лаврентий к Павлу Александровичу. – Сколь будет?
– Выходит 1949-й год, – подсчитал отец Павел Флоренский.
– Да вычти еще один год, которого по Ньютону не хватает в обычной хронологии нашей, тогда мы и получим 1948-й год – год, когда было восстановлено государство Израиль, – подытожил все вычисления старец Лаврентий. – Вот какую дату решил утаить Ньютон от падшего ангела и сборища сатанинского, чтобы не могли они, сославшись на его толкование, выдать антихриста своего за нашего Спасителя.
Внимая каждому слову, затаив дыхание, слушали небесноафонские братья дивный разговор этот между выловленным из Околоземного моря чудищем, старцем Лаврентием и Павлом Александровичем. А как только разговор их закончился, вдали над островом показалась большая темно-синяя туча. Ветер поднял песчаный вихорь, от которого нестерпимая боль стала пробегать по обгоревшей коже Евгения ужасными невидимыми волнами.
– А теперича, раб Божий Евгений, должен ты вновь возвратиться на землю грешную, но прежде надлежит нам вернуть тебе человеческий облик. Ох, и ненастную бурю вызвало появление твое, но буря эта утихнет на Небесном Афоне. А расколом великим во церквах православных не омрачай сердце свое, даже если отнимут у нас все храмы, и сожгут все наши книги, и во всей вселенной запретят говорить на языке русском, Русь поднимется из тлена и просияет в веках, и духовность наша исконная никогда бысть не престанет.
С такими словами окунул старец Лаврентий кисть в чан со святой водой и стал окроплять ею тело Евгения, смывая с него остатки обгоревшей чешуи дракона, под которой виднелась невредимая кожа и плоть человеческая.
Монашеские рясы небесноафонских братьев порывисто трепыхались на ветру. Они стояли все в ряд на морском берегу, наблюдая за тем, как из тела драконьего выходит тот самый странноприимец, которого они прежде видели в Граде Небесном. Отвалились пугавшие их рога и обгоревшие кожистые крылья, и боли тяжкие, которые Евгений испытывал от этих рогов и от крыльев, оказались фантомными, как будто их и не было вовсе. Так начинал он просыпаться от долгого сна, а может, рождался заново на белый свет. Он покидал благолепный остров, паривший в небесах, покидал астральное пространство, где самым таинственным и непостижимым для него образом переплетались времена и судьбы людей, и в руке его сверкал очищенный от копоти дар всепрощения.
Эпизод восьмой.
Рукотворный хаос. Цэ квадрат