Отменить невозможно
В какой-то момент стало понятно, что волна накрыла их с головой – и это при довольно индифферентном отношении общества к этой теме. Встряхнуть его помог резонансный случай, когда с помощью телефона обморочили знаменитую актрису: у нее не только вытянули сотни миллионов, но отжали квартиру в центре Москвы. Пикантности произошедшему добавляло то, что сама эта дама славилась своей проницательностью, прижимистостью и умением зарабатывать. Два месяца она, как заведенная, занималась саморазорением, а когда, наконец, отдала непонятно кому всё, что имела, толком объяснить ничего не могла и только беспомощно плакала в платок, умоляя ее понять. Это событие волшебным образом заставило общество насторожиться, а сухая статистика проинформировала, что объем перелетевших из карманов граждан за рубеж средств в минувшем году соответствует годовому бюджету нескольких подмосковных городов.
Тогда курирующий подразделение по борьбе с телефонным мошенничеством генерал Растунцев, просидев полночи над донесениями, отчетами и переполненной окурками пепельницей, решил пригласить в департамент специалистов из Института Сербского. В назначенный час в кабинете Растунцева за столом с расставленными чайными чашками и даже нарезанным песочным тортом в центре (дабы создать атмосферу доверия) собрались именитые психиатры, среди которых выделялась массивная фигура профессора Панкеева, облаченного в старомодный чесучовый пиджак. В своей среде он был известен как один из столпов НЛП – нейролингвистического программирования, и все присутствующие невольно апеллировали к нему. Из своих Растунцев вызвал четверых сотрудников, среди которых был Комаров, которого взял с собой полковник Лозовой на случай, если возникнут вопросы, требующие компетентности оперативника. Комаров не любил присутствовать на совещаниях у начальства, он чувствовал себя не то чтобы неуверенно, скорее потерянно, как школьник на задней парте, нервно ожидающий, что его того и гляди вызовут к доске.
Прежде чем объяснить причину встречи, генерал некоторое время ходил вдоль широкого окна, то потирая ладони, то приглаживая волосы на коротко остриженной голове. На противоположной стороне переулка, перед книжным магазином, толпилась пестрая молодежь; им было весело вместе, они то и дело взрывались хохотом, бутылка с вином переходила из рук в руки.
Генерал протер двумя пальцами воспаленные глаза, повернулся к собравшимся и устало улыбнулся:
– Собственно говоря, товарищи дорогие, пообщаться нам нужно было уже давно. Но всё как-то не получалось – то одно, то другое. Однако дело осложнилось, и нам требуется квалифицированная консультация – ваша, как вы понимаете. Не стану скрывать, мы пребываем в некотором, скажем так, замешательстве.
И он коротко, сухо, но весьма обстоятельно, в стилистике полицейского протокола обрисовал ситуацию вокруг телефонного мошенничества, достигшего невероятных форм и масштабов.
– Люди совершают дикие поступки, идут на прямую уголовщину, – говорил он, – и это обычные, не вызывающие никаких подозрений люди, и мы не можем понять, есть тут умысел или они действуют неосознанно? И что с ними делать? Отпустить? Наказать? Не знаю… Понимаете, вот эта певица. Ведь два месяца она раздавала нажитóе каким-то прохвостам. Два месяца! И при этом выступала на сцене, пела, давала интервью, быт у нее был какой-то, родственники, то есть она жила нормальной жизнью. – Генерал сел за стол, сцепил руки в замок, остановил на них сосредоточенный взгляд и, не поднимая головы, сказал: – Отсюда вопрос – каковы возможности сегодняшней психиатрической науки по, скажем так, зомбированию личности?
В наступившей тишине отчетливо прозвучал вздох профессора Панкеева, который, по-видимому, воспринял вопрос генерала как обращение к себе лично, поскольку именно он работал в сфере НЛП. Он отставил в сторону трость, больше похожую на посох, и произнес, глядя куда-то в сторону:
– Видите ли, Владимир Филиппович, в своей практике мы стараемся избегать этого кинематографического термина. Мы предпочитаем говорить программирование. Или гипноз. Впрочем, это пересекающиеся понятия. – Он смолк, паузой как бы подтверждая сказанное. Затем продолжил: – Несомненно, в практической плоскости имеются существенные достижения, которые мы используем в повседневной работе с пациентами. Вас, вероятно, интересует метод целенаправленного воздействия на нейроповеденческий импульс, порождающий устойчивое изменение личности. Хм… Это возможно. Манипуляция пациентом возможна при применении инструментов воздействия, начиная с лингвистики. НЛП располагает большим арсеналом приемов для изменения мышления. Думаю, всем понятно, что мнение человека о себе, о жизни определяет процесс мышления. Движение его таково: опыт – убеждения – восприятие внешнего мира на основе убеждений, которые сформированы опытом. Разрыв этого круга позволяет внедриться в процесс мышления извне и, как следствие, переформатировать его так, как… как нужно.
Далее профессор увлекся, невольно представив себя в учебной аудитории, и затеял форменную лекцию о перспективах применения технологий НЛП в современной психиатрии. Это было не то, на что рассчитывал Растунцев, и он оборвал профессора на полуслове вопросом:
– А как долго?
– Что?
– Как долго можно держать человека в таком, скажем так, перепрограммированном состоянии?
Панкеев на минуту задумался, ему явно не хотелось вдаваться в подробности перед силовиками, но что поделаешь, и он ответил:
– Это деликатный вопрос. Но вам я скажу… При определенных усилиях, чего мы себе никогда не позволяем, возможно перепрограммировать личность даже с акцентуацией характера не просто надолго, а навсегда. – Он метнул острый взгляд в сторону седобородого, хмурого вида профессора Гербера, важной фигуры в терапии психических заболеваний, и добавил: – Теоретически, конечно, теоретически.
– Вот этот аспект, собственно, нас и интересует, – поймал его мысль Растунцев.
– Это небезобидно, господин генерал, – изрек Гербер.
– Владимир Филиппович, – добродушно поправил его Растунцев. – Можно просто Владимир Филиппович.
Сидевшая рядом с Комаровым молодая девушка с продуманно растрепанными рыжими волосами тихонько фыркнула:
– Надо было звать психологов, а не психиатров – к тому же практикующих.
Комаров задержал на ней изучающий взгляд. Почувствовав его, она усмехнулась.
– Хорошо. – Гербер, кряхтя, изменил позу. – Так вот я и говорю, что все это небезобидно. Воздействие на большое число людей, разумеется, возможно, и оно осуществлялось. У нас, например, еще в конце пятидесятых профессор Полоцкий испытал сигнальное устройство, воздействующее на головной мозг, на полигоне под Новосибирском. «Радио-сон», не слышали? Эксперимент удался. Полторы сотни солдат погрузились в сон. А через полгода они начали умирать один за другим. Коллега почему говорит, что мы стараемся не использовать эти средства в своей практике, а потому, что зомбировать, как вы выразились, можем, а вот предугадывать последствия… – Он разочарованно цыкнул языком. – Оттого я и не верю в массовое кодирование. Если бы обнаружилось что-то подобное, мы бы видели, мы бы заметили… А вот точечное – это да, это пожалуйста. Психокоррекция – путь к резервам психики. Это уже аксиома. Гипноз, аппаратный метод, отключающие память психотропные препараты. НЛП, наконец. А там, где не надо, и галлюциногены. Вам бы с КГБ поговорить.
– Поговорим, – заверил Растунцев. – Значит, вы сомневаетесь в массовом программировании?
– Нет, – мотнул головой Гербер, – не сомневаюсь. Просто не вижу признаков. Что с того, что люди покупаются на посулы, на угрозы? Так было всегда. Человеком заправляют честолюбие, жадность и страх. Уж вы простите, но именно эти эмоциональные обстоятельства способны заставить его потерять голову.
– Ну хорошо, вот вы утверждаете, что программирование человека стало реальностью. А считаете ли вы возможным осуществление такого воздействия… такого, прошу простить, зомбирования по телефону?
Профессора переглянулись, посмотрели на сопровождавших их коллег, затем Панкеев, как бы отвечая за всех, медленно покачал головой:
– Знаете, Владимир Филиппович, лично я не могу представить подобной практики. По моему опыту, результат можно получить только при непосредственном контакте. Тактильно, так сказать…
Когда спустя час гостей проводили, генерал некоторое время сидел напротив молчавших сотрудников и курил. Наконец он загасил окурок, посмотрел на них и сказал:
– Вот и получается, зомбировать невозможно, а зомби хоть отбавляй.
Он нажал кнопку вызова секретарши – ни звука. Крикнул:
– Лиза! Лизавета! Убери посуду!
И обратился к полковнику Лозовому:
– Кто ездил в Донецк?
– Комаров, – ответил Лозовой. – Вот он.
– Ну, что, Комаров, что там?
Комаров поднялся. Он носил старомодные очки в роговой оправе и сейчас зачем-то снял их.
– Сиди.
Но Комаров не сел.
– Большой колл-центр, товарищ генерал, – сказал он. – Сбегая, они утопили в кислоте жесткие диски, но что-то удалось расшифровать. Сейчас я изучаю то, что осталось.
– Когда закончишь?
– Завтра.
– Доложишь вместе с полковником.
– Слушаюсь.
Комаров сел на место.
Только что светило солнце, а уже небо покрылось тучами и накрапывал дождь, когда Комаров, прижимая к боку висевшую на плече сумку, вышел из дверей центрального офиса Следственного департамента. Возле входа стояла и задумчиво тянула дым из вейпа рыжая девушка. Комаров прошел было мимо, но вернулся к ней и спросил:
– А почему вы сказали, что нужны психологи, а не психиатры?
Она остановила на нем прищуренный взгляд светло-зеленых глаз.
– Потому что психиатры лечат, а психологи роются в мозгах. И находят там много чего интересного. Это всё их рук дело, короче.
– Вы психолог?
– Начинающий. – Она выпустила дым изо рта и усмехнулась: – Вас удивляет мое присутствие на совещании? Это дань уважения к моему папе. Вот он глыба. Вам бы с ним поговорить. Но он давно на пенсии.
– Вы не против, если мы обменяемся номерами? Хочу проконсультироваться, если возникнут вопросы.
– Пожалуйста.
Она продиктовала ему свой номер, он набрал его и, когда раздался звонок, пояснил:
– Пометьте – Комаров Валерий Орестович. Следователь.
– Орестович? Это Орест, что ли?
– Так звали моего отца.
– Прикольно.
Быстро пробежавшись по клавишам на смартфоне, она записала его имя.
– Со следователями я еще не флиртовала.
– Ну, флиртовать-то со мной совсем не обязательно. Вас как зовут?
– Алиса. Алиса Недвецкая. Если интересно, погуглите про моего папу: Фрол Юрьевич Недвецкий.
– Фрол? Прикольно.
Оба улыбнулись. Комаров положил телефон в сумку.
– Спасибо, – сказал он. – Позвоню обязательно.
4
Сказать «Лондон соткан из дождей и туманов» равноценно признанию самого факта существования Англии. Но никакая иная метафора не шла в голову Джулиану Фицпатрику, пока, ежась под зонтом, он чуть не бегом шагал по Сент-Джеймс-стрит в «Карлтон», старый клуб тори, вход в который оплачивался годами успешной карьеры. Проклятая машина заглохла, не доехав до Пиккадилли. Пришлось мочить ноги.
Несмотря на ранний час, в просторных окнах двухэтажного здания в георгианском стиле горели люстры. Достигнув цели, Джулиан с облегчением толкнул плечом тяжелую застекленную дверь, передал мокрый зонт швейцару преклонных лет и легко и бесшумно взбежал по покрытой синим ковролином лестнице наверх. Там он бодро раскланялся с парой знакомых депутатов, одарил витиеватым комплиментом министерскую жену, которого она, видит бог, не стоила, и по коридору, увешанному портретами известных консерваторов – Пиля, Дизраэли, Чемберлена, Тэтчер, – прошел в обставленный со сдержанной роскошью кабинет, где его дожидался Брендон Боулз, похожий на спившегося Идена советник координатора службы разведки и безопасности Кабинета министров, приятель Фицпатрика со времен учебы в Кембридже. Боулз развалился на кожаном диване, в зубах у него дымилась сигара, на столе стояли бутылка вина и два бокала.
– Садись, Джулиан, – не вынимая сигары изо рта, сказал Боулз. – Я гипнотизирую этот кларет уже одиннадцать минут, дожидаясь, когда ты наконец явишься. Твоя привычка опаздывать однажды сыграет с тобой злую шутку. А если бы тебя ждала королева?
– К королеве я уже не успел, – весело парировал Фицпатрик. Он расстегнул пиджак и мягко приземлился в кресло. – В маленьких слабостях имеется скрытый смысл: на собственные похороны ты придешь вовремя, а я могу опоздать.
Боулз вздохнул и разлил вино по бокалам. Довольно быстро они разделались с бутылкой и заказали вторую. Разговор шел о вещах несущественных: о новых бестселлерах, о которых Боулз имел туманное мнение, сформированное любовницей и клубной болтовней, о кабинетных интригах, замешанных на интимных похождениях министерских бонз, об общих знакомых, с которыми их не связывали деловые отношения, о женщинах, вине и деградации королевского двора после восшествия Чарльза.
– Мой тесть полжизни мечтал играть в гольф, а когда наконец смог купить билет в «Королевский Биркдейл», его настиг радикулит, – сказал Боулз. – Отсюда мораль: долгое ожидание ведет к застою спермы в мозгу, а Чарльз и без того не производил впечатления сексуальной штучки.
Фицпатрик взглянул на часы:
– Кстати, об ожидании. Рой не отличается пунктуальностью?
– Как раз наоборот. Не в пример тебе. Смотри: как только стрелка упадет на двенадцать, откроется дверь и войдет Элрой Кембель. На нем будет твидовый пиджак и темно-зеленый шарфик.
До этого момента оставалось двадцать минут, и тут Боулз нагнулся к Фицпатрику и без околичностей сказал приглушенным голосом:
– Наверху большая вибрация. Они и знают, и не знают, и не хотят знать. Беспокоит только один вопрос: кто будет крайним? – Он вздохнул. – Им даже не важно – в чем?
– А в Темз-хаусе полный штиль.
– Ну, это, знаешь… Они большие мастера в умении тянуть паузу. Им бы в «Глобусе» выступать. Да и при чем здесь МИ-5? СИС.
– Что творится в СИС – одному богу известно.
– Не только. – И Боулз расплылся в снисходительной улыбке: – Ты, Джулиан, кое-чего у них поднабрался. Но паузу тянуть не умеешь.
Он знал, что Фицпатрик имеет некоторое отношение к Комитету по разведке и безопасности. По правде говоря, без него там и шагу ступить не могли, возлагая на него грязную работу сапёра, расчищающего путь от скрытых мин некомпетентности. Сам Фицпатрик не признался бы в этом секрете Полишинеля даже на детекторе лжи.
– Ладно, – сказал он и медленно, продлевая минуту, чтобы обкатать ответную фразу, отпил вина. – Мои друзья в СИС галдят, как вороны над деревом, и противоречат друг другу, так что понять ничего нельзя. Что ты хочешь знать?
– Да в общем-то ничего из того, чего не знает Рой. Ты, битый волк, верно, имеешь представление, как его разболтать.
– Гм… – Фицпатрик слегка нагнулся к Боулзу и с хитрецой в глазах произнес: – Не думаю, что кого-то из МИ-6 можно разболтать. – Он помолчал. – А услышать то, что тебе не хотят сказать и нипочем не скажут, это, пожалуй, можно.
– Учти, дружище, в этом вопросе мы с тобой партнеры.
– Как и в любом другом, старина. Как и в любом другом.
В тот миг, когда большая стрелка часов с тихим щелчком сдвинулась на 12, открылась дверь и вошел Элрой Кембель – в твидовом пиджаке и повязанном на шее шарфиком темно-желтого, вопреки ожиданиям, цвета.
– Джентльмены, – сказал он приятным низким баском, – я рад вас видеть в здравии и боевой готовности вцепиться в горло любой зазевавшейся жертве.
Он приобнял поднявшихся ему навстречу Боулза и Фицпатрика.
– Нет, ребята, я правда рад вас видеть.
Как и они, Элрой Кембель был выпускником Кембриджа: все трое на «распашной восьмерке» участвовали в состязаниях «Мэй бумпс», упивались до чертиков на «кесарево воскресенье» и устраивали марафоны с проститутками. Всем троим по окончании университета протекцию сделали высокопоставленные отцы.
– Мы пьем кларет, – сказал Боулз. – Будешь?
Кембель мотнул головой:
– Нет. Сегодня мне уже пришлось пропустить виски в ОРК. Морган пьет, как Черчилль. Отказ приравнивает к измене Родине. А завтра утром у меня встреча с Дэном Пирсом в нашей матери всех парламентов. Говорят, он трезвенник. Так что ограничусь чаем.
– Все думают, что трезвенник, поскольку не пьет в парламенте, – сказал Фицпатрик, наливая чай в чашки. – Но его любовник тот еще забулдыга.
– У него есть любовник?
– Возможно, даже не один.
– Безопасность страны в надежных руках, – буркнул Боулз.
– Он черный, любовник. Живет у Пирса как домохозяйка, нигде не работает. МИ-5 вынуждена держать его в поле зрения.
– Не думаю, что эта информация мне пригодится, но спасибо – любая информация имеет свою ценность. – Кембель взял чашку с чаем, откинулся на спинку дивана, положил ногу на ногу. – Так что, ребята, как я догадываюсь, мне нужно быстро понять, насколько официальна наша дружеская встреча?
– Настолько, Рой, насколько глубоко в нас живет долг перед королем и Англией.
Фицпатрик произнес эти слова с легкомысленной усмешкой на губах, но глубинный смысл сказанного неожиданно пронизал чувство каждого. Кембель пожевал губами.
– В таком случае, – он решил закурить, но не сигару, предложенную ему Боулзом, а сигарету, – мне не надо говорить вам о наших приоритетах. Вы сами всё знаете и понимаете. Дело ведь не в том, чтобы помешать Путину откусить у Зеленского кусок Украины. И не в том, чтобы помочь Евросоюзу обрести величие. Это мелочи, которыми занимаются премьер, МИД, военные, журналисты и целая свора министерских прихлебателей. И пусть. Нужна не сиюминутная победа, которая нас только ослабит, а перспектива. – Он провел вытянутой ладонью по линии мнимого горизонта. – Усилиями либеральных идиотов Британия утратила свои колонии и разбавила нацию низкопробным сбродом со всего мира. Штаты сделали из нее Бенджамина Баттона и скоро уложат в люльку. Мы превратились в Англию, в административную единицу, сохранившую в себе лишь амбиции сверхгосударства. В приоритете должно быть удовлетворение этих амбиций, реставрация статуса. Надо думать о том, что будет с Британией через десять, пятьдесят лет, можно ли будет увидеть ее в микроскоп? Возникает вопрос: стоит ли устраивать с Россией состязания по армрестлингу без особой надежды победить, когда можно сделать изящный подкоп, который опустит Кремль на самое дно?
– Вероятно, речь не о подкопе, – сказал Боулз, – а о чем-то более быстром?
– Не знаю, что ты имеешь в виду. Мой пафос сводится к тому, что нужно думать о Британии и только о Британии. Пусть Путин сцепится со всей этой сворой континентальных болонок. Куш получит тот, кто одолеет Россию не толпой, а в одиночку. Желательно, максимально не участвуя в драке. У нас с ними серая война. Важно вовремя отойти в сторону, чтобы ничего не пронесли мимо тарелки.
– И что же, по мнению МИ-6, нужно делать? – спросил Фицпатрик, заранее зная, что ответит Кембель.
– Я не могу говорить от имени МИ-6, Джослин. Ты сам больше моего знаешь. Лично мне видится, что Путин огрызается, болонки лают – трýсят все. Так дело не пойдет. В стаде ЕС завелись паршивые овцы, которые хотят прислониться к сильному Путину. Очень хорошо! Так нам не надо их пинать, как это делают евроначальники, нам надо обернуть их деструкцию на пользу Британии.
– Каким же это образом?
– Пусть об этом кто-то подумает. Но, по-моему, всё просто. Тебе, Брендон, есть дело до драки в соседнем пабе? А тебе, Джулиан? Вот и мне плевать, пусть хоть забьют друг друга до смерти. Даже если причиной драки стал твой бумажник, оставленный на стойке.
– Ну да, – хмыкнул Боулз, – мне будет жаль моего бумажника.
– Подберешь чужие, когда всё кончится.
Фицпатрик поболтал вино в бокале и, глянув сквозь него на Кембеля, сказал:
– Рой, но такие операции должны проходить под контролем как минимум Комитета по разведке и безопасности. Боюсь, что завтра тебе об этом скажет Пирс.
– Спасибо, Джулиан. Но закон «О разведслужбах» освобождает от ответственности за деятельность в интересах национальной безопасности Великобритании.
– За деятельность, Рой. Но не планирование. Вы там ходите по тонкому льду.
– Ну, пусть за всё отвечает МИ-6, – беспечно отмахнулся Кембель. – Ты же знаешь, я работаю в АSК. И вообще, пусть болит голова у тех, у кого она крепко привинчена к телу. А тело – к креслу.
– То есть подробностей мы от тебя не дождемся.
– Зачем? – Кембель остановил холодный взгляд на Фицпатрике, затем перевел его на Боулза и сказал: – К чему обсуждать бомбу, уже выпавшую из бомболюка.
Он помолчал и улыбнулся в рыжие усы:
– Зря вы пытаете меня, ребята. Поговорите с МИДом. Там болтливый народ, и конкуренция на внешнем контуре высокая. Серые войны полны сюрпризов… Я удовлетворил ваше любопытство?
– В некоторой мере, – сказал Боулз.
– Что ж, – Кембель оттянул рукав, чтобы взглянуть на свой золотой «Брегет», поднял брови и хлопнул себя по острым коленям, – друзей повидал, чай допил, тайны разболтал. Тогда побегу?
Когда дверь за Кембелем закрылась, Боулз спросил:
– Почему ты ничего не сказал ему о том, что… ну, что нам известно про его связь с этой украинкой… как ее? Оксаной Ветровой… Ветреной… Ведь они ее прячут. Даже имени никто не знает.
– Какой смысл? Он и так всё сказал. И чего ты не знал? Что в ближайшие дни будет большой бэмс? Ми наплодили такое количество маргинальных ответвлений, что потеряли над ними контроль. Теперь каждая пешка готова примерить корону ферзя, каждый идиот строит из себя Дизраэли. А расхлебывать нам.
– Тогда, пожалуй, я хлебну виски, – сказал Боулз и нажал кнопку вызова официанта. – И плотный ужин. Когда еще представится такая возможность?
5
Третьи сутки, не разгибаясь, Комаров изучал то, что удалось снять с пострадавших твердых дисков из приозерского колл-центра, не дожидаясь, пока программисты, трудившиеся дни и ночи, завершат свое дело полностью. В основном это были аудиозаписи разговоров с потенциальными и уже заарканенными жертвами вымогательств на территории России. На хорошем русском языке молодые люди аргументированно убеждали доверчивых стариков, напуганных женщин, неискушенных детей назвать код из SMS, перейти по ссылке, ввести USSD-команду, установить приложение, показать экран, перевести деньги, выдать пароль к «госуслугам», сообщить номер паспорта, СНИЛС, ИНН, домашний адрес, название банка, в котором имеется счет, адрес его регистрации, номер банковской карты, номер счета и т. д. и т. п. Это шло в одну папку. В другую попадали материалы, связанные с вербовкой российских граждан для проведения провокационных акций – поджогов, распространения подрывных материалов, битья окон, порчи автомобилей, а также сбора информации, доставки посылок и наблюдения.
Помимо твердых дисков из Приозерска привезли несколько мешков иных материалов колл-центра, в которых также пришлось разбираться.
Всё это не отменяло текущих дел, которыми надо было заниматься не менее вдумчиво, не отменяло допросов, выездов, отчетов, и оттого Комаров зашивался, что пагубно влияло на его и без того непростые отношения с супругой.
– Я вызвала «скорую», – холодно сообщила она; так говорит автоответчик в каком-нибудь ГБУ. – У меня опять мигрень.
Она не вызвала «скорую», он знал, что она боится врачей пуще огня, но он сделал вид, что поверил, и стал ее успокаивать, стал заверять, что это не страшно, что врач разберется. Она молча швырнула трубку, а он четверть часа не мог сосредоточиться.
Комаров подготовил запрос в ФСБ с просьбой пробить личность обнаруженного в колл-центре иностранца, судя по удостоверению, англичанина по имени Брайан Смит. На всякий случай, кроме удостоверения Смита, он приложил к запросу фотографии его трупа в камуфляже без шевронов.
Периодически ему приносили новые расшифровки инструкций, написанных обстоятельно, профессионально, хотя и с дикими орфографическими ошибками: «орест имущества», «на право», «не ложите трубку, пока не кончен спич», «возмите паузу» и так далее. Как и в любой организации, были и служебные журналы, и сметы, и деловая переписка – большей частью в обрывках, в маловразумительных фрагментах без начала и без конца.
Внимание Комарова привлекла сильно обгоревшая записная книжка, по-видимому, одного из руководителей центра. Кто-то, имеющий глаза и уши, аккуратно фиксировал любопытные, с его точки зрения, факты для дальнейшей передачи куда-то наверх, возможно, в силовые структуры. По правде говоря, книжка представляла собой одни ошметки, и связать отдельные куски было сложно.
Комаров выписал в столбик поддающиеся осмыслению фрагменты. Их набралось не так много. Далее он подчеркнул те из них, которые касались отношений в коллективе, описывали конфликты и деловые характеристики, и вынес на отдельную страницу всё, что не было подчеркнуто. Осталось совсем немного: