Отменить невозможно

6

Алиса ждала его возле памятника Тельману на «Аэропорте» – как и в прошлый раз, стояла, сложив на груди руки, и флегматично посасывала вейп, манерно выдувая из угла губ клубочки дыма.

– Алиса, – подойдя, сказал Комаров, – мне нужно поговорить с вашим отцом.

– Я так и думала, – нисколько не удивилась девушка. – Вам это будет стоить мороженого.

– Согласен.

– Клубничного, – уточнила она.

– Ну, что поделаешь.

– Тогда вам повезло: вон в том доме живу я, а в этом – папа. Идемте, он будет рад поболтать. Ему на пенсии скучно.

На стене многоэтажного дома близ станции метро красовалась памятная доска, информирующая о том, что здесь жил писатель Симонов. Прежде чем войти, Алиса позвонила отцу и предупредила, что ведет гостя.

Дверь была открыта настежь, несмотря на то что по квартире свободно летал зеленый попугай: хозяин, очевидно, их ждал.

– Не обращайте внимания, – тихонько сказала Алиса. – Как истинный психолог, он у меня со странностями.

Застегивая под воротником клетчатой рубашки крючок на чокере галстука-бабочки, из кухни вышел коренастый человек лет за семьдесят, излучавший неподдельную радость, как будто ожидания его наконец оправдались. Если следовать теории, что каждый человек имеет внешнее сходство с каким-нибудь представителем животного мира, то лицо доктора психологических наук профессора Недвецкого с блуждающей по нему смутной полуулыбкой наводило на ассоциацию с простодушной физиономией короткохвостого кенгуру квокки.

– Дочь сказала, что вы трудитесь следователем, – сиплым баском старого курильщика сообщил он, протягивая руку. – Очень хорошо. Очень рад. Давненько я не общался с людьми правоохранительного рода деятельности. Ваше имя, милостивый государь?

– Комаров. Валерий Орестович.

– Прекрасно! Орестович. Прекрасно!

– Я же говорила, прикольно, – вставила Алиса.

– Вашего батюшку зовут Орест? – Недвецкий закатил глаза. – Орест. Сын Агамемнона и Клитемнестры, если не ошибаюсь. По приказу Аполлона убил мать и ее любовника из мести за убитого ими отца. Удивительно, но у древних греков никаких нравственных коллизий по этому поводу не возникало, они видели в этом абсолютную справедливость. А вот наши современники – Гауптман, Сартр, Жироду – уже не были столь снисходительны.

– Ну, не такие уж они современники, – улыбнулся Комаров.

– В старости, господин следователь, современников становится больше, и не только среди живущих. Такой парадокс. Хорошо, идемте чаевничать. Дочка, закатишь нам самоварчик?

Когда в просторной гостиной, заставленной самыми неожиданными предметами – от лакированных коряг, напоминавших зверей и птиц, до антикварного бюро, беговой дорожки с висящей на ней фетровой шляпой порк-пай и амиллярной сферы на покосившемся шифоньере, они уселись в продавленные кресла, и Алиса внесла закипевший электрический самовар, покрытый блюдцем с курабье на декоративной конфорке, Комаров, хмуря брови, произнес:

– Я бы просил вас, Фрол Юрьевич, ответить на один вопрос: существуют ли технологии безусловного психологического подчинения личности воле другого человека?

– Нет, – мгновенно отреагировал старик.

Комаров ощутил себя сбитым с толку:

– Вот как?..

– Безусловного – нет, – уточнил Недвецкий, насладившись его смятением. – Потому что при каждом подобном воздействии останутся неучтенные ниши, позволяющие реципиенту… ну, то есть объекту, выйти из-под внешнего воздействия. Задача – перекрыть эти ниши, заранее установить на них знак «стоп». – Улыбка квокки раздвинула его губы. – Тут такая хитрющая заковыка. Понимаете?

– Надеюсь. Но и вы поймите нашу проблему. У нас растет число людей, по факту, как это лучше сказать, зомбированных, что ли. Они идут на преступления, не отдавая себе отчета в своих поступках. Они разоряют себя, а потом не могут внятно объяснить, что они делали. Они участвуют в террористических схемах. Мы рубим хвосты, а голов не видно. Вот я и хочу разобраться.

– Вы полагаете, я могу вам помочь?

– Возможно. Ведь вы были причастны к работе над боевым программированием.

– О, это когда было. Теперь уж, наверное, всё изменилось… А вы неплохо обо мне информированы.

– Как говорится, навел справки.

Рука Недвецкого потянулась к коробке с папиросами, на миг замерла. Недвецкий внимательно посмотрел в лицо следователя и взял папиросу. Закурил.

– Будете? Я по старинке папиросками балуюсь.

– Пожалуй.

Комаров тоже затянулся папиросным дымом. Сходство Недвецкого с квокки куда-то испарилось.

– В таком случае, – сказал он, – давайте так: я не стану говорить о конкретных программах, поскольку не знаю степени их сегодняшней секретности. Но, думаю, вы слышали о тринадцатом отделе КГБ, который был создан при Андропове. Попробуйте получить доступ к его разработкам, хотя бы в общих чертах. Там много любопытного. Проект «Голем», например. Поинтересуйтесь. – На губах профессора повисла какая-то торжествующая улыбка. Выдержав театральную паузу, он продолжил: – Тут ведь с чего лучше начать? Всё шло так, ни шатко ни валко. Хотя «Голем» запустили в конце шестидесятых.

– А что это?

– «Голем»? Всё то же: стремление добиться управления психикой человека. Но, как я вам и сказал, всё шло ни шатко ни валко, пока не закончилась война во Вьетнаме и американцы не столкнулись с массовым посттравматическим стрессовым расстройством вернувшихся военнослужащих. Это выросло в большую социальную проблему. Стали думать, что делать? Тогда и возникла могучая фигура Станислава Грофа. Чешский психолог, перебравшийся в США. Поначалу его метод был прост – ЛСД. Вуаля! – и пациент погружен в состояние измененного сознания, делай с ним что хочешь. Но в семьдесят первом ЛСД запретили. А проблема-то осталась. И тогда вспомнили про старину Фрейда с его теорией подсознания. Впрочем, о нем никто особо не забывал, но в практическом отношении произошла, можно сказать, революция. Ведь подсознание находится вне зоны контроля человеческого сознания, оно существует как бы само по себе, но при этом влияет на самооценку и поведение личности. Была определена цель, к которой нужно прорваться. Прорваться и – взять в плен.

Он опять умолк с торжествующей улыбкой на губах. Попугай приземлился на плечо Алисы и отчетливо произнес матерное слово. Никто не обратил внимания.

– А как же наших лечили после войны? – спросил Комаров.

– Водкой. Никак. Само рассосется… Но вернемся к Грофу. Он больше не мог кормить пациентов ЛСД. И тогда он открыл холотропное дыхание. Оно похоже на дыхание собаки. Вот так. – Недвецкий изобразил учащенные вдохи и выдохи. – Происходит гипервентиляция легких, мозг сверх меры насыщается кислородом, особенная музыка усиливает эмоции, провоцирующие вытеснение бессознательного материала, с которым уже можно работать. То есть обычный контакт пациента с врачом становится необязательным.

– Я не верю в холотропное дыхание, – вставила Алиса.

– И очень хорошо. Это опасная штучка. Обходи ее стороной. Но результаты работы Грофа ошеломили. Вот с этого момента трансперсональная психология… – Поймав вопросительный взгляд Комарова, профессор пояснил: – Ну, это такая наука, которая занимается измененными, трансперсональными состояниями сознания в сочетании с религиозным опытом, духовными практиками, всем тем, что раньше по большей части относили к этнографии. Гроф сконцентрировался на расширении сознания за пределы обычных границ. И с этого момента трансперсональная психология превратилась в отрасль спецслужб. В том числе и наших. Я внятно излагаю?

– Вполне, – кивнул Комаров. – Я так понимаю, это где-то с конца семидесятых?

– Именно.

– И в основу легли…

– Да-да, Фрейд, шаманы, парапсихологи. Всё в дело! И – мифы. Ведь что такое миф? Это только кажется, что миф – пустяк, выдумка, фантом. Древние греки относились к мифологии как к естественной и очень важной части своего бытия. Их бы сильно удивило, что мы рассматриваем истории про богов как сказку. С богами они жили бок о бок. Боги для них были реальностью. – Старик бросил на Комарова странный, изучающий взгляд, словно намеревался проникнуть в его мысли. – Человек думает, что болен, и идет лечиться, и лечится, а он не болен, он создал в голове миф, что болен, и поэтому лечится от несуществующей болезни. Другой человек подвержен идее, пусть ложной, ошибочной, но он в нее верит и поступает так, как она ему велит. То есть миф становится сильнее здравого смысла. И в данной конкретной истории он реальность, а не наоборот. Теперь представим себе, что кто-то обладающий властью или авторитетом, кто-то другой – Ленин, Будда, Махатма Ганди, не важно, – обращаясь к людям, с их жизненным опытом, с их пониманием мира, сообщает им новую истину, о которой они не подозревали и которая закрепляется в их сознании до таких пределов, что может поставить их перед выбором – жизнь или смерть. – Профессор молча уставился на Комарова, который давил в пепельнице окурок. – Понимаете? Понимаете силу мифа, его безусловный императив? Он способен овладевать волей, перепрошивать личность, заставлять ее следовать не своим побуждениям, а тем, к которым подводит вера – вера в миф.

Он сложил руки на груди и величественно откинулся на спинку кресла.

– Хорошо, – сказал Комаров. – Но это же убеждения. Человек выбирает их сам.

– Вот именно. Отсюда задача: как ими управлять, убеждениями? По сути дела, все в одно время пришли к пониманию очень простой истины – надо пробиться в подсознание и разместить там нужный миф, управляя которым вы будете управлять личностью.

– Это ужасно, – фыркнула Алиса.

– Да, – согласился старик, – ужасно. Как ужасны атомное оружие, цифровизация, искусственный интеллект. Впрочем, нет. Всё это – следствие, ибо ужасен сам человек, так и не научившийся жить в мире и гармонии с собой и с другими за тысячи лет.

– Насколько известно мне, есть своя школа НЛП для использования в целях госбезопасности.

– Да, конечно, но вряд ли вам расскажут что-либо конкретное. Был у нас академик Игорь Смирнов, кстати, сын Абакумова. Не слышали? Ну как же, мировая величина, я его хорошо знал. Он руководил Лабораторией психокоррекции при Первом Сеченовском. Там разрабатывались методы коррекции неосознаваемой психической деятельности. А после – в НИИ психоэкологии в РУДН. Так вот, психокоррекция – это прямой доступ к резервам психики. Сам Смирнов называл ее скальпелем души. Игорь Викторович наиболее близко подошел к созданию технологии использования подсознательных сообщений для изменения воли субъекта и даже модификации личности человека без его ведома. На Западе его называли отцом психотронного оружия. Пытались завербовать, но у них ничего не вышло. Это оружие, Валерий Орестович, самое настоящее оружие. Конкуренция тут почище, чем в ядерной сфере. Так что делайте выводы.

– И что же, удалось достичь поставленной цели? – спросил Комаров.

– Об этом судить вам, господин следователь. – Недвецкий замер в задумчивости. – Гипнотическое кодирование не стоит на месте – называйте это зомби или НЛП. Запомните слово – слипер. Это опасный человек. Входя в особенный транс, он способен проникать в чужое сознание. То, что раньше казалось фантастикой, уже освоено и обращено в технологический цикл. В зависимости от задания слипер может либо извлечь нужную ему информацию – и всё, либо побудить объект к определенным поступкам. Вплоть до самоуничтожения. Возможно, это то, что вам нужно. – Он пыхнул вверх папиросным дымом. – Но будьте осторожны. Не стоит слишком углубляться в эту тему. Помните, что говорил Ницше про безну? Даже сама терминология современных психофизических исследований наводит на размышления. Вслушайтесь: выход за пределы пространственных границ и общепризнанной реальности, отождеств-ление с другими людьми и с группами лиц, внеземные переживания, энергетические феномены тонкого тела, интуитивное понимание универсальных символов. Чувствуете? Холодком повеяло?

– Очень трудно совместить то, о чем вы говорите, с волной телефонного мошенничества, Фрол Юрьевич.

– А я не говорил о телефонном мошенничестве. Я лишь подумал, что это хороший полигон для обкатки психотронных технологий.

Они умолкли. Недвецкий закурил очередную папиросу. Алиса собрала чашки и долила заварки и кипятка. Попугай, громко хлопая крыльями, вылетел в прихожую и оттуда опять выругался.

– Вы не подумайте, – оправдалась Алиса. – Мы его с улицы взяли, он уже матерился. Пытались отучить, ничего не вышло. Ругается, как боцман. По-моему, ему нравится.

Выпили чаю. Алиса добавила в чашку отца молока.

Наконец Комаров неуверенно поинтересовался:

– Но сами-то вы верите в возможность зомб… программирования по телефону?

Недвецкий меланхолически пожевал губами, закатил глаза и ответил:

– Ну, знаете, есть просто-таки очевидные вещи, от которых не отмахнуться. Изменение психического состояния под влиянием телефонных мошенников длится от одного дня до трех-четырех месяцев. Человек понимает, что совершает, скажем, куплю-продажу квартиры, но смысла этой купли-продажи не понимает. Это новое состояние. Его как раз сейчас исследуют. – Он погладил перебравшегося на его плечо попугая, который закрыл глаза и произнес: «Жарковато». – Видали? – улыбнулся профессор. – Жарковато ему. Каков гусь! И ведь не спит, притворяется. Скажите, Валерий Орестович, вас никогда не ставила в тупик природа сна?

– В каком смысле?

– Подумайте: то, что кажется логичным во сне, после пробуждения представляется алогичным. Почему? Да потому, что – перекошенная реальность. Как в кривом зеркале. И неизвестно еще, во сне или наяву? Мы же верим. Верим. Переживаем, радуемся, плачем. И только потом спрашиваем себя – что это было? Вот она, тонкая грань. Научись на ней балансировать, и жизнь станет длиннее в два раза. А что там правда, что ложь – какая разница? Жить можно в двух реальностях, теряя себя то в одной, то в другой.

Комаров сосредоточенно глядел на догорающую папиросу:

– Да уж, тут такой простор открывается… мм?

– Думаю, что-то происходит… Вот мы с вами сейчас разговариваем, а можете вы с исчерпывающей уверенностью сказать, что это не сон и что, проснувшись, не забудете всё это через пять минут?

В кафе было тихо, немноголюдно. Алиса без энтузиазма ковыряла ложечкой шарик мороженого, предпочитая ему двойной эспрессо.

– Ну, что, – спросила она, – получили, чего хотели?

– Да, – коротко ответил Комаров.

– Папа очень хочет быть нужным. Говорит, пенсия не для него.

– Он сильный. Справится.

– Хочу, чтобы вы знали: у меня есть хороший приятель, просто друг, не любовник. Он гениальный хакер. Здорово разбирается в телефонных штучках, любой номер пробьет, в любой точке мира. Если что, могу познакомить. Только в частном порядке, без этих ваших «законно-незаконно»…

– Хорошо.

– Кстати, пранкеры тоже есть. Хорошие ребята. Его друзья.

– Вы хотите мне помочь?

– А что, заметно?

– Заметно. – Комаров посмотрел на часы и поднялся. – Ваш отец дал мне пищу для размышлений. Я буду просить его консультировать следствие. И с вами, Алиса, останемся на связи.

7

С утра моросил дождь и, судя по нахмуренным тучам, обещал моросить до вечера. Под такую погоду вспоминаются мокрые крыши, хороводы зонтов, сырой запах печных труб, но ни того, ни другого, ни третьего увидеть или почувствовать было невозможно, ибо крыш в частоколе однотипных высоток видно не было, люди в субботу сидели дома, да и печей не существовало. Оттого мир за окном выглядел унылым и скучным. Но для человека, чуть свет покинувшего подъезд хрущевской пятиэтажки и быстрым шагом спешащего к автобусной остановке, погода была самая что ни на есть подходящая. Он зябко кутался в старый, очень широкий брезентовый дождевик с капюшоном, из-под которого свисал немолодой нос, разбрызгивал лужи резиновыми сапогами – по внешнему виду, рыбак или грибник, человек, отъезжающий в свободный день на природу.

Автобуса пришлось ждать двадцать минут, а потом еще сорок пять минут ехать до Казанского вокзала. В автобусе мужчина сбросил с головы капюшон, ладонями пригладил растрепавшиеся волосы и уставился в мокрое стекло, за которым проплывали бездушные короба жилмассивов. Выражение лица его не сообщало ничего, точно все мысли и эмоции оставили его на время пути.

Прибыв на вокзал, он взял билет и сел в электричку в направлении Куровской. Поезд, как ни странно, был полон, видимо, люди разъезжались на дачи. Свободного места на скамье мужчина не нашел и ехал в тамбуре, на каждой остановке пропуская выходящих и входящих пассажиров. В вагоне было тихо, все как будто спали с открытыми глазами, даже дети помалкивали; многие уткнулись в экраны своих смартфонов. Какой-то небритый парень сунул между автоматических дверей зажигалку и курил, спрятав сигарету в кулак, выдувая дым в образовавшуюся щель.

На безымянной станции 41‐й километр мужчина сошел. Он был единственным, кто покинул поезд. Спрыгнув с платформы, он перешел на противоположную сторону и двинулся вдоль тянувшейся параллельно железнодорожному полотну линии деревенских домов, за которыми сразу начинался лес. Домов было немного, пятнадцать – двадцать. Через заборы свешивались спелые вишни. Густо пахло мокрым сеном. Кроме распространяющегося во все стороны шороха от падающих на траву и листья дождевых капель, повсеместно стояла гулкая сырая тишина. Единственным живым существом на парадной зоне, именуемой переда́ми, была белая коза, привязанная к вбитому в землю колышку. Она проводила пешехода удивленным взглядом.

Он дошел до края деревни, обозначенного покосившимся сараем при обшарпанном доме с развалившимся мезонином, толкнул калитку и направился на заднюю часть двора, к домику за оградой, когда-то служившему летней столовой, но переустроенному в жилое помещение, сдаваемое внаём.

Из кармана дождевика он извлек ключ, отпер дверь и вошел в крохотную кухоньку, соединенную с комнатушкой, в которой умещались лишь кровать и шкафчик.

Там он сбросил дождевик, под которым обнаружилась матерчатая сумка, висевшая через плечо.

Возле плиты на деревянной столешнице, покрытой пузырящейся клеенкой, стояла кринка с козьим молоком, рядом – миска с куском рассольного сыра и четвертью буханки белого хлеба. Из окошка хозяйского дома выглянула старуха, убедилась, что постоялец на месте, и задернула занавеску прежде, чем он успел помахать ей рукой.

Мужчина взял из шкафчика стакан, вытряхнул из него дохлого комара-долгоножку, снял с горловины кринки марлю, налил молоко в стакан и выпил его. Молоко было парное, утренней дойки, от той самой козы, которую он встретил на передах. Затем он отрезал ломоть хлеба, положил на него кусок сыра и медленно съел, запивая остатками молока.

Потом он некоторое время лежал на кровати, закинув руку за голову.

Издали донеслось протяжное мычание коровы, ведомой на выгон. На него возбужденным лаем с разных концов деревни отозвались собаки, и долго еще не могли утихомириться, слыша друг друга.

Потом он поднялся. Достал из-под матраца стамеску, аккуратно отжал ею доску на потолке. Сунул руку в узкую нишу, пошарил там и, кряхтя, вытащил оттуда футляр альта. Положил его на кровать, сел рядом, с задумчивым видом выкурил сигарету, сбивая пепел в консервную банку. Потом вынул из сумки смартфон, с помощью иглы извлек лоток для SIM-карты и поместил в него новую симку.