Она жива, она жива, она жива.
У меня перехватывает дыхание, и я тут же понимаю, что у меня еще есть возможность сделать вдох.
Хорошие новости.
Это хорошие новости.
– Это чудо, – произносит Фарра, обнимая меня.
Я инстинктивно поднимаю руку, слегка обнимая ее в ответ, пока мой разум сходит с ума.
Я не верю в чудеса с пятнадцати лет. С того дня, когда звезды перестали блестеть, светлячки – светить, а все песни приобрели грустный смысл.
Она говорит: «Чудо», я говорю: «Ложно-положительный результат».
И все же Люси жива, заверяет доктор. По его словам, она еще долго будет жить.
И хотя я не верю в чудеса, все же извлекаю из них единственный проблеск надежды, который только могу найти.
Второй шанс.
Это больше, чем я разделил с отцом.
Больше, чем я разделил с Эммой.
И точно больше, чем я заслуживаю…
Однако это все, что у меня есть.
Глава 3
Люси
Цветы.
Так много букетов разных оттенков.
В некотором роде я считаю, что спектр любви подобен цветовому спектру. Что такое любовь, как не распределение пигмента и чувств под рассеянным светом? Теплые и холодные, пастельные и темные оттенки. Огненно-малиновый напоминает полное страсти, кровоточащее сердце. Розовый подходит для сладких поцелуев, желтый олицетворяет дружбу, зеленый – зависть.
Бледный индиго соответствует леденящему одиночеству, когда рядом никого нет.
Я выдергиваю лепестки своих комнатных роз.
Любит.
Не любит.
Я понимаю, что мне не нужно срывать лепестки, чтобы узнать ответ. Он ясен, как божий день, и отдается эхом в пропасти его молчания.
Мама разворачивается, чтобы покинуть палату, но останавливается у василькового цвета ширмы. Схватившись за одну из шторок, она ее отодвигает.
– Завтра наступит, – говорит она с пеленой на глазах и хлипкой улыбкой. – Я буду рядом с тобой столько, сколько потребуется, дорогая.
Я выдавливаю из себя улыбку:
– Я подготовлю тебе комнату для гостей.
Комната для гостей когда-то принадлежала Эмме, и она еще не готова. В ней полно призраков. Обычно я сплю в бывшей комнате Кэла, но не в ту последнюю ночь в канун Рождества, когда я заснула с мокрыми от слез волосами и щеками, погружаясь в воспоминания о прекрасном прошлом.
– В доме бардак.
– Не переживай за это. Не переживай ни о чем, кроме своего выздоровления.
Грудь наполняется болезненным вздохом, руки и ноги начинает трясти. Я киваю, зажав между пальцами розовый лепесток.
– Ты говорила с ним?
Тема разговора сменилась так же резко, как и воспоминания о том белом рождественском утре: в одну минуту Кики нюхала снежный клочок травы, а в следующую я уже оказалась подключена к проводам, иглам и мониторам, лежа в одиночестве на больничной койке в полном недоумении.
Все случилось неожиданно. Как гром среди ясного неба.
Раньше я никогда не задумывалась над этой фразой. Гром среди ясного неба, синее море, серо-голубые грозовые облака. Сапфиры синие, как и синяки. Птицы, черника, цветы.
Незабудки.
Я срываю еще два розовых лепестка.
Забыл.
Не забыл.
Услышав тоску в моем голосе, мама поворачивается ко мне, убирая руки с занавески.
– С Кэллаханом все в порядке, дорогая. Он правда… пытается.
– Пытается?
В моем тоне вместо обвинения слышится недопонимание. Потерянность и метания.
Что это значит?
Он пытается завести свой мотоцикл и приехать навестить меня?
Или зарядить телефон, чтобы позвонить мне?
Или же он пытается заставить свои ноги идти, чтобы добраться до меня?
Нет, нет, ничто из этого не имеет смысла, однако все это правда.