Секунд через двадцать я осознал, что злюсь. Очень злюсь. Злюсь, как никогда в жизни.
Я ненавидел это с самого детства. У взрослых есть один плюс – они придумывают сказки. И один минус – они сами выбирают время, чтобы сказать тебе, что чудес не бывает. Они думают, что лучше знают, когда ты к этому готов. Почему-то они считают, что создать иллюзию чудесной дружелюбной реальности, а потом зверски уничтожить её у тебя на глазах – это такой этап становления личности, без которого ну вот никак. Может, они и правы. Только непонятно, когда им верить, а когда нет. Они учат тебя, что врать нехорошо, а потом попрекают за то, что ты не слишком изворотлив. Они учат тебя защищать слабых, а потом пишут замечания в дневник за драки. Это не твоё дело, понимаешь, это его дело. Может, он вообще сам нарвался.
И да, если спросить: «Так значит, не всех слабых надо защищать?», они ответят. Закатят глаза и воскликнут: «Ах, юношеский максимализм!»
И ты понимаешь, к чему ведёт вся эта дрянь. Добро пожаловать во взрослый мир. В мир беспомощности. В мир двойных стандартов и идиотских отмазок. В мир, где честность, дружбу, привязанность можно назвать такими словами, что…
Что можно просто сразу повеситься, если ты с кем-то дружишь, с кем-то честен, к кому-то привязан. Всё это будет характеризовать тебя как неудачника.
Марсен, конечно, был не из таких. Он был хуже. Особенно я ненавижу «героев на один день», которые стремятся вернуть иллюзию чудесной реальности. Пусть малютки порадуются, им ведь и так недолго осталось. Эти «герои» точно знают, что малютки ни за что не решатся повторить чудо сами. У них кишка тонка посмотреть в лицо разочарованию. Но зато проживут остаток бессмысленной жизни с надеждой, с верой в чудо, с этим чёртовым драным дрессированным и кастрированным котом Шрёдингера – было или не было?
Я встал рядом с Эгле, перед Марсеном.
– Крючконосый, – начал я, – если ты ещё не понял, мы больны. Возможно, никогда не вылечимся. Мы никогда не будем заниматься звукомагией и не будем творить чудес. Нужна публика – убирайся туда, где понимают кэлингу. Хочешь играть с нами в поддавки, чтобы мы чувствовали себя людьми… – Я объяснил ему, куда он может засунуть свою жалость.
Как и всегда, когда я говорил ему гадости, Марсен смотрел на меня без тени гнева. Правда, на этот раз даже не стал прикидываться виноватым школьником. И ещё глаза неуловимо потемнели. Всё тот же песок на отмели, но уже в пасмурный день.
– Прости, – спокойно ответил он, – я не знал, что ты так это всё воспринимаешь.
До дома Эгле мы шли в молчании. Она улыбнулась нам, прежде чем скрыться за створкой маленьких ворот, но ничего не сказала.
Нам с Марсеном всё ещё было по пути. Я уже собирался вспомнить про неотложные дела, но он меня опередил:
– Теперь слушай меня, – всё так же спокойно сказал он, продолжая неторопливо идти вперёд. – Ты в курсе, что за болезнь у Эгле?
– А ты что, запамятовал? – огрызнулся я.
– Я – нет. А вот ты, похоже, забыл, что она резонирует со всеми, кто звучит поблизости.
Не без труда, но всё же мне удалось саркастично улыбнуться:
– Какой же ты… думаешь, об этом можно забыть? Если только рядом с ней я понимаю, насколько всё плохо со мной?
Мои мимические усилия оказались напрасны, Марсен на меня не смотрел.
– Когда мы втроём, это не имеет никакого значения.
– Почему?
– Потому что я гораздо сильнее. В данном случае – громче.
Это не было угрозой или бахвальством. Просто факт. До которого я как-то не додумался. И вовсе не был уверен, что в этом стоило винить una corda.
– Когда я поблизости, – продолжал Марсен, – для Эгле нет ничего проще, чем творить звукомагию. Поверь, она всё делает сама.
– Она делает… что? – глупо переспросил я.
– Чудеса, – пожал плечами Марсен. – Не смотри на меня так, я тоже не сразу понял. Просто она выключает плеер не прикасаясь к нему. Думаю, она и сама не знает, что это невозможно без звукомагии.
– Невозможно?
Марсен фыркнул.
– Там кнопочки специальные есть, ты в курсе? Или как, думаешь, их туда на всякий случай вставили? Мало ли, вдруг звукомагия перестанет работать…
– Почему ты ей не объяснил? – В этот момент я даже был рад, что не могу испытывать сильные эмоции и выражать их. Так хоть голос не дрожит.
– Сегодня вот попытался, – невесело хмыкнул Марсен. – Расстроил её и разозлил тебя.
– Но ты мог бы хоть мне объяснить. Я бы не злился, – возразил я.
– Да, – кивнул Марсен. – Ты бы не злился. Ты бы сгрыз себя за то, что не можешь обеспечить ей нормальный резонанс. Потихоньку обращал бы свою кровь в яд, а мои песни – в небытие. А так хоть швырнул их в лицо мне же. Хотя бы тренируешься чувствовать. Пусть и не то тренируешь, вовсе не то… Но что поделать, большинству людей почему-то куда легче злиться и бояться, чем радоваться.
Я молчал, не имея ни одного внятного комментария в мыслях. Всё, на что меня хватало – медленно переставлять ноги. И то, наверное, только потому, что я повторял этот процесс за Марсеном. На несколько минут я самым настоящим образом превратился в его эхо. В очень пристыженное эхо. Оказывается, все эти проделки с облаками были не глупой снисходительностью самодовольного взрослого, а ещё один способ помочь. Глядишь, через некоторое время Эгле бы действительно смогла творить такие штуки.
– Сложная ситуация, это верно, – сказал Марсен, бросив взгляд на меня. – Но пока мы втроём, всё нормально. Эгле учит тебя радоваться, я – злиться. Равномерное развитие, правда, здорово?
– Угу, – хмуро согласился я. – Только непонятно, на кой мы сдались Эгле, такой могучей и самостоятельной.
– Не скажи, – Марсен снова поднял голову к небу, щурясь на закатное солнце, – ты ей нужен. Резонанс с более сильным звуком – это, конечно, хорошо. Но мало отношения имеет к самой Эгле. Моя мелодия ничего не говорит о ней. А вот дружба с тобой – это её собственное. Это про неё. Это то, что звучит в ней, когда молчит всё вокруг.
Даже как-то от сердца отлегло.
– А как так? – Всё же спросил я. – У нас же вроде как одинаковые мелодии.
– Глупенький, да? – Марсен скосил на меня глаза. – Опыт-то разный.
– Что-что?
– Опыт, – повторил Марсен. – Совокупность событий, которые с тобой случались и на которые ты реагировал. Или не реагировал. У меня он свой. У тебя – свой. Его у тебя никто не отнимет. В свою очередь, и я не могу заставить тебя увидеть мир моими глазами. Если бы это было не так, для Изначальной Гармонии не было бы смысла создавать два тела. Мы с тобой просто существовали бы в качестве одного и того же человека.
Я поёжился.
– Впервые в жизни благодарен за свой собственный нос, в смысле, опыт, – сказал я.
– Если такой нос достался мне вместо потребности бухтеть по любому поводу, то я тоже очень рад, – усмехнулся Марсен.
Скотина.
– Ладно, – буркнул я. – А что насчёт Эгле? Кто ты для неё в таком случае?
– Просто костыли, – пожал плечами Марсен. – Возможность тренироваться, пока она не услышит своё собственное звучание. Если я рядом, она не боится, что у неё не получится. В принципе, это может быть любой другой звукомаг. Думаю, я – даже не самый лучший вариант, иначе Альбин выбрал бы меня в качестве донора. Проблема Эгле только в том, что она не знает этого о себе. Она не знает, что способна на звукомагию. К счастью, она умеет играть по-настоящему. И когда она решила по-настоящему сыграть в звукомагию, у неё всё получилось. Честно говоря, самому было интересно, разгонит она тучи или нет.
Я остановился. Потому что снова готов был провалиться сквозь землю. Какой же я дурак… Ну как, как до меня не дошло?! Всё это время я думал только о том, что при Марсене Эгле может бегать и смеяться, и укорял себя за то, что лишаю её радости.
И снова оказалось, что я его не понял. Я-то думал, Марсен просто хотел показать Эгле, что можно творить со звукомагией. Подарить чудо авансом. А она, выходит, действительно сама со всем справилась.
– Почему… почему ты не сказал всего этого при ней?