Да, для нас он был кем-то вроде необременительного кузена, приехавшего на каникулы. К счастью (или нет), он оказался в достаточной степени психом, чтобы одобрять все наши авантюры. Ну, то есть… то есть он что-нибудь придумывал, а потом как-то так оказывалось, что на самом деле это всё мы придумали.
Да, для взрослых он был кем-то вроде воспитателя в детском садике. Он умел пускать пыль в глаза и казаться достаточно ответственным.
Да, Эгле была совершенно счастлива. И замирала каждый раз в безмолвном отчаянии, когда мы ссорились. Вернее, когда я говорил Марсену гадости. Он-то оставался лапочкой в любой ситуации, даже если снисходил до ответа. Потом Кейн объяснил мне, почему он так делает.
– Зачем ты его провоцируешь при Эгле? – Спросил Кейн.
Я вяло пожал плечами:
– Ну, он меня бесит. Провоцировать его наедине я не могу. Не хочу видеть его чаще, чем сейчас.
К моему изумлению, на лице Кейна появилась понимающая кислая улыбка.
– Иногда, – неохотно, с видимой тщательностью подбирая слова, начал он, – я готов оторвать ему голову. Приходится вспоминать всех его реципиентов и убеждать себя, что мне нельзя заткнуть его навсегда. В какой-то степени, он тоже обязан тебе жизнью.
– Это всё слова, – угрюмо буркнул я. – Как бы он вас ни бесил, он ваш друг. На самом деле, вы вовсе не хотите его убивать. Вы не хотите, чтобы его не было.
– Ну… да, – вздохнул Кейн, разведя руками. В следующий момент взгляд у него стал жёстким: – Но если ты так много знаешь о дружбе, подумай об Эгле. Подумай, с чем ей приходится резонировать, когда рядом с ней ссорятся.
Чёрт возьми, я когда-нибудь перестану быть во всём виноватым?
– Как думаешь, – продолжал Кейн, – почему сеньора Элинор не живёт со своим мужем?
Я подумал.
– Ого, – сказал я вслух, – Эгле мне этого никогда не говорила.
– Ещё бы.
Нет, то есть… то есть говорила, конечно же. Я просто забыл, не связал факты воедино. Она говорила, что у её родителей очень бурные отношения. Они любят друг друга, но очень часто ссорятся. Им-то так даже жилось интереснее. Ссора была способом выявить мелкие и, в принципе, решаемые проблемы. А после ссоры неминуемо наступало примирение, во время которого говорилось очень много хорошего. Ну да, бывают такие пары, для них это просто стиль общения. Видимо, Эгле эти качели порядком выматывали. Поэтому теперь они не могут жить втроём в одном доме. Теперь всё ясно. Потому-то сеньора Элинор и отвела самый высокий приоритет лечению дочери. Хотя пока нельзя было сказать, вылечится ли она когда-нибудь.
Наверное, Эгле тоже чувствует себя виноватой из-за своей болезни.
– А… – Я сглотнул, потому что в горле немного пересохло, и начал снова: – А какой он вообще?
Кейн посмотрел на меня вопросительно.
– Марсен. Ну… – Я мрачно колупнул обивку кресла. – Я просто не могу понять. Он каждый раз разный. То, что я знаю о нём, не совпадает с тем, что я вижу.
– Это абсолютно нормально, – отозвался Кейн. – Он легко меняет облики. А тебе даже сложнее, чем остальным. Ты звучишь его песнями, вот тебе и кажется, что ты знаешь о нём всё.
– Я ничего о нём не знаю, – хмуро возразил я. – Но вы-то за ним больше двадцати лет наблюдаете, если вообще не все тридцать.
Кейн издал какой-то странный звук, что-то среднее между хрюканьем и фырканьем. Ох уж эти звукомаги.
– «Наблюдаю» – это хорошо сказано. Многое непонятно даже мне. О чём-то я никому не хотел бы говорить. Ещё кое-что не сказал бы лично тебе, потому что тут уже он с полным правом оторвёт мне голову. Всё остальное ты можешь узнать и сам.
– Я это и пытаюсь сделать, – заметил я. – Что мне нужно о нём знать, чтобы хотя бы терпеть его общество?
Кейн задумался, опустив глаза. Постучал ручкой по столу. И медленно произнёс:
– Полагаю, тебе стоит начать с уважения к нему. Например, вспомни, что он – боевой звукомаг, участвовавший в последней войне.
– Да эта война длилась от силы месяца два, – фыркнул я. – Там было-то, может, три небольших столкновения…
– А ты подумай, – серьёзно и спокойно перебил Кейн, – каково было тем, кто в этих столкновениях участвовал. Тем, кто не знал, что их будет всего три. Тем, кто сделал так, что война длилась пару месяцев.
Я честно попытался представить Марсена на фронте. Не получилось. Ни одна песня из тех, что я слышал, не годилась для боя. Ни одно амплуа не вписывалось. Ну, хорошо, допустим, это «наследный принц». Улыбка киноактёра – вроде того, которого мы с Эгле как-то раз видели на рекламном плакате (мы не пошли на этот фильм, Эгле ещё велела мне запомнить, что актёра зовут Джидженс Тхара, и никогда не ходить на его фильмы).
Если эта улыбка пережила войну, то Марсен рисуется мне по-настоящему омерзительным.
Если эта улыбка фальшива, то Марсен – не более чем слабак, желающий понравиться всем сразу.
Я запутался ещё больше. Так или иначе, пока что я не видел никаких причин его уважать. Для этого мне надо было добровольно остаться с ним наедине. А Марсену – перестать быть лапочкой.
Но нет. Он продолжал оставаться лапочкой, даже когда препирался со мной. Хуже того, он всё время творил звукомагию. Свободно, как дышал, пусть это и были какие-то мелочи. Эгле очень радовалась. А меня это, опять же, раздражало.
Кроме того, я всё никак не мог понять, щадит он нас или контролирует. Самое криминальное, что он предложил – сделать воздушного змея. Ну, хорошо, это действительно было весело. У сеньоры Элинор нашлась куча материалов, из которых можно было сделать отличного змея. Она даже помогла нам его разрисовать. Самое криминальное, что он одобрил – предложение Эгле развешать фонарики на флюгерах. В принципе, это можно было сделать с земли, при помощи звукомагии. Но Эгле сделала вид, что совершенно об этом забыла. Крючконосый гад Марсен тоже сделал вид, что совершенно об этом забыл. Зато вспомнил все выходы и лазейки в высоких зданиях с флюгерами. Дня два мы клеили фонарики. И ещё два ранних утра ушло на то, чтобы их развесить (выход ранним утром вызывает меньше вопросов у родителей и гарантирует отсутствие на улицах агрессивных подонков). Да, мы, как придурки, облазили не меньше двадцати крыш. Ну, и потом, конечно же, драпали от рассерженного сторожа. Потому что последний флюгер мы выбрали не где-нибудь, а на крыше университета Ленхамаари. Залезли туда, успешно сбежали, потом зашли к Эгле за змеем и поехали на набережную. Не могу сказать, что это был плохой день. Только вот фонарики мы пока не зажгли. Конечно, предполагалось, что мы вернёмся ночью. Но…
Но я не верил, что это хоть сколько-нибудь реально. И я, и Эгле отлично помнили, кто и в каких количествах бродит по городу. Марсен тоже об этом знал. Так что лично я подозревал, что вечером найдётся какая-нибудь причина не ходить и не зажигать фонарики.
Взрослые всегда так делают.
Поэтому, когда мы провожали Эгле домой, настроение у меня начало потихоньку портиться.
– Почему ты лазил с нами по крышам? – Спросил я.
Марсен легкомысленно пожал плечами:
– Потому что это было весело. Разве нет?
– Это было опасно, – возразил я. – Разве ты не должен за нами присматривать?
– А я присматривал, – безмятежно отозвался Марсен. – Ведь с вами ничего плохого не случилось?
– В этот раз – нет. Но ты же за нас вроде как отвечаешь. Тебе полагается пресекать такие идеи в корне. Учить нас радоваться тому, что у нас есть, и всё такое.
Марсен прищурился, глядя вдаль. На секунду даже показалось, что мне всё-таки удалось его достать. Эгле, тревожно переводившая взгляд с меня на Марсена, подтвердила мои надежды.
– Опасность споткнуться и разбить нос не означает того, что всегда нужно смотреть только под ноги, – ответил Марсен после небольшой паузы.
– О, – глубокомысленно сказал я, – так ты поэтому крючконосый?
– Я таким родился, дурашка, – досадливо ответил Марсен. – И, слушай, сколько можно? Ещё одна шутка про мой нос – и я наколдую тебе такой же.
– Понял, – серьёзно кивнул я. – Запомню.
– Молодец.