– Мальчик, ты что, тупой? – Обеспокоенно поинтересовался Марсен. – Поздороваетесь и мимо пройдёте, вот что. У заклинаний есть радиус действия, видишь ли, а Сим быстро бегает. И если с ним за пределами этого радиуса что-то случится, вас я потом точно не пожалею. Подумайте, хотите ли вы досадить мне такой ценой.
Он взял со стола полную чашку. Повертел в руках, поднёс к лицу. Посмотрел на Тобиаса поверх краёв:
– Так ты обещаешь мне? Или боишься, что твои друзья тебя не поддержат? Могу немного тебя изувечить, тогда ты будешь выглядеть убедительно.
Тобиас медленно поднялся с земли. Не сводя расширенных глаз с Марсена, отступил на шаг, другой. Развернулся и помчался вниз по улице. Вздохнув, Марсен опустился на стул, поставил чашку обратно.
– Ну вот. Парень набрался наглости прийти ко мне в одиночку. После того, что при мне сделали они. И после того, что с ними сделал я. Даже не попытался в меня чем-нибудь кинуть. Или чем-нибудь в меня ткнуть под столом. Практически предложил честную сделку. Не стал врать мне, что будет хорошо себя вести. А я взял и напугал его до икоты. Вернётся сейчас к своим друзьям-людоедам. Будет им доказывать, что штаны у него мокрые из-за моего дурацкого чувства юмора, а не потому, что он обделался. Надо было его высушить, всё-таки.
Помолчал, хмурясь. Сокрушённо констатировал:
– Кейн прав, я форменное чудовище. Меня действительно лучше не подпускать к детям.
Устало прикрыл глаза. Посидел так немного, пока не почувствовал слабое прикосновение к руке. Обнаружил, что на костяшку мизинца приземлилась пушинка белоцвета. Грустно усмехнулся:
– И ты туда же.
Осторожно, стараясь не повредить полупрозрачные лучики, сдул пушинку и пробормотал:
– Чёрт возьми, вы все правда думаете, что это можно как-то мирно решить?
Снова закрыл глаза, откинувшись на спинку стула.
– Вам плохо? – Спросил голос свыше. Бариста вернулась за ручкой, наверное.
– Август на носу, вот что плохо, – хмуро отозвался Марсен, не шелохнувшись и не открывая глаз.
– Ещё кофе? – Сочувственно предложил голос.
– Самый правильный вопрос в мире, – вздохнул Марсен. – И вместе с тем, излишний. Конечно, да.
Глава 14. Волны
Сразу, как только Кейн меня выпустил, я вызвонил Эгле и удостоверился, что с ней действительно всё в порядке. Я боялся её расстраивать, но было бы попросту нечестно ничего ей не говорить. Поэтому я рассказал ей о том, что произошло в больнице. Звучало это всё неожиданно просто. Кейн считает, что из Марсена не получилось достаточно хорошей няньки – раз. Поэтому нас надо держать подальше друг от друга – два. Марсен уже и так чувствует себя виноватым, так что постарается с нами больше не пересекаться – три. Если мы найдём его и объясним, как обстоят дела, у нас есть шанс исправить самую большую глупость, которую когда-либо совершали – четыре. Мы сильно рискуем, потому что ставим под угрозу связь между двумя старыми друзьями – пять. В худшем случае, Кейн всё же пойдёт на крайние меры, чтобы отпугнуть Марсена окончательно. Мы, таким образом, останемся двумя маленькими паршивцами, которые дважды подставили своего донора. Уже без шанса что-то сказать в своё оправдание, потому что тогда Марсен начнёт нас намеренно избегать. Ради нашей же безопасности, о чистые квинты. Ради нас же. А то и вовсе уедет обратно, на Западный архипелаг.
Эгле выслушала всё это молча. Потом выразилась примерно в том же смысле, что и я. Ну, что пусть Кейн сам решает, быть ему мерзавцем или нет, а наше дело – объясниться с Марсеном. Хотя бы просто сказать ему, что мы поняли, кто тут самая свинья.
Две свиньи, решительно поправила Эгле. На душе у меня потеплело.
Мы искали его целую неделю, наверное. Проторчали несколько часов у его дома. Безрезультатно. Забросили самолётик в форточку. Нет ответа. Подвергли допросу нескольких бариста – не случалось ли кому-то из них приносить жертвы одному кофейному демону? Я только после этого осознал, что кофеен у нас в городе слишком много. Поиски ещё осложнялись тем, что теперь у нас было куда меньше времени. Какие-то жалкие обрывки дней, каждый размером в несколько часов, вот и всё, что у нас осталось. Надо было не попасться шайке Кори, поэтому уже после шести часов вечера мы разбредались по домам. Да и во все подворотни заглядывали осторожно. Ещё и вставали поздно, по крайней мере, я. Плеер – это, конечно, хорошо, но я уже привык, что Марсен радостно трещит без умолку где-то поблизости, на расстоянии вытянутой руки.
На исходе последней июльской недели мы уже почти отчаялись. Плюнули и пошли к заброшенному форту.
– Может, всё дело в том, что мы ищем его специально? – Неуверенно предположила Эгле, прячась от ветра за каменным бортиком смотровой площадки.
Я хмуро пожал плечами. У меня была другая версия, и я не хотел говорить её вслух. Что толку. Судя по всему, Эгле думала так же, просто перефразировала.
«Что, если он уже прячется от нас специально?» – вот чего мы оба не хотели говорить.
– Наверное, надо позвонить. – Эгле осторожно выглянула за бортик.
– Это уж совсем радикально, – возразил я. – Подождём ещё пару дней.
– И что потом?
– Потом? – Я задумался. – Ну, можно на рассвете прийти и поджечь дом, в котором он живёт. Должна же эта крючконосая гадина хотя бы там спать, верно?
– А если нет?
– Вот тогда и позвоним.
Эгле тоже немного подумала.
– Нет, – наконец сказала она. – Не годится. Марсен может просто скатать огонь в шарик и съесть, не просыпаясь.
– Точно, – отозвался я, – мы ведь не знаем, храпит он или нет.
Брови Эгле удивлённо взметнулись.
– Ну, знаешь, боевые звукомаги храпят в определённой тональности и строго выверенном ритме, – пояснил я. – Их врасплох не застанешь.
Она почти рассмеялась.
***
Я проснулся, когда за окнами были утренние сумерки. Да, конечно, летний день потихоньку таял. Всего за неделю как-то по-осеннему похолодало. Задули западные ветры, а вчера было ещё и пасмурно. Свет понемногу уходил. Но всё равно, это было слишком рано. Не так, как в те утра, когда мы развешивали фонарики. Но гораздо раньше, чем у меня получалось встать по будильнику всю последнюю неделю. Кажется, даже мама ещё спала. Хотя, может, у неё опять был выходной, а я не знал. В последнюю неделю я снова перестал следить за её расписанием.
Честно повалялся ещё полчаса. Организм вполне мог меня обманывать, сейчас бы я встал, а в середине дня бы опять свалился. Но заснуть не получалось.
Чего ты подскочил, попытался урезонить я сам себя, все ещё спят. Снаружи холодно.
Усилием воли держал глаза закрытыми ещё несколько минут. Нет, ни в какую. Спать не хотелось совершенно. Тогда я встал, умылся, прошлёпал на кухню. Нашёл в холодильнике булку, сжевал её со вчерашним недопитым чаем. Ещё раз прислушался к себе. Сначала к своим ощущениям. Понял, что хочу на улицу. Выглянул в окно, увидел, как синие облака желтеют, и убедился, что действительно туда хочу. Потом вернулся к себе в комнату. Присел на кровать, прикрыл глаза…
Да. Вот оно. Спокойный ритм и светлая мелодия, звучащие во мне сейчас. Так странно слышать музыку внутри себя без плеера. Не просто мысленно воспроизводить, а позволять ей затрагивать сознание, слышать слова, не разбирая их. Теперь мне это довольно легко удавалось. И пусть Кейн подавится своими запретами.
О чём там, кстати, была песня? Я спрашивал Марсена насчёт некоторых, в которых не мог разобрать совсем ничего. Кажется, в этой пелось что-то про сад на дне моря…
Вот, точно. Вот куда я пойду. Ну, не на дно, конечно.
Я подошёл к морю, когда желторотое утреннее небо затвердело в облачный свинец. На берегу ветер носился кругами, звал волны на сушу, улетал к бетонной стене, гнался за ними, когда они убегали обратно в море, ерошил сине-зелёные вихры морской мяты, раскинувшейся поодаль, как причудливый морской зверь.
У мокрой черты на песке стоял высокий человек. Ветер раздувал полы короткого тёмного плаща и настойчиво трепал синий шарф. Я подошёл ближе. Так и есть. На светло-сером фоне чётко вырисовывался крючконосый профиль Марсена. Надо сказать, он хорошо вписывался в общую картину. В смысле, весь Марсен, а не только его профиль. Уже не такой раздражающе солнечный, каким был в нашу первую встречу. Наверное, очень часто наведывался к своему другу Кейну, язвительно подумал я, вот что бывает с теми, кто всё время сидит под больничными лампами.
Впрочем, его сегодняшняя серость была совсем не болезненной. Он не выглядел тоскливо-тусклым, как старая статуя в заброшенном парке. Что-то было в нём от спокойного достоинства чёрно-белой фотокарточки. От памяти о старых добрых временах. Которые, возможно, были не такими уж добрыми. Но прошлое всегда выглядит лучше, чем будущее. По крайней мере, оно ничем не угрожает. Всё хорошее становится ярче и милее, а всё плохое прощено, потому что уже пережито. Тёплая грусть осени, память об уходящем лете, которое никогда-никогда не вернётся. Вместе с тем, в этом образе не было горечи. Видимо, потому, что Марсен не был ни фотокарточкой, ни воспоминанием. Он был настоящим – и в том смысле, что был здесь и сейчас, и в том, что был живой и существующий.
И курил.
– А я думал, у великих звукомагов не бывает низменных вредных привычек, – сообщил я, подходя поближе.