Марсен повернулся ко мне, приветственно поднял руку.
– Ну да, – невозмутимо отозвался он, вытащив изо рта наполовину скуренную сигарету, – они не курят, не пьют, и им никогда не требуется уборная. Что касается их способа размножения, так это вообще отдельная история.
– Можно без подробностей? – попросил я.
– Ты не хочешь услышать эти чудесные истории о маленьких эльфах, которых иногда случайно проглатывают дождевые ласточки? – изумился Марсен.
– Че-го-о?
– Ну как же. Всем известно, что дождевые ласточки иногда проглатывают капли настоящего дождя, от чего превращаются в хрустальные шарики, да так и лежат, пока кто-нибудь их не выпустит. Но не все знают, – серьёзно продолжал Марсен, – что бывает, когда они проглатывают маленьких эльфов, путешествующих на капельках воды. У эльфов это такой способ переродиться человеком. Если их проглатывает дождевая ласточка, они превращаются в детей…
– Марсен.
– …Которые потом…
– Марсен!
– Что? – Взгляд Марсена был абсолютно спокоен. Одна-единственная насмешливая искорка не в счёт. – Хочешь сказать, рано тебе ещё про такое слушать?
– Застукали – так нечего отбрыкиваться, – буркнул я, садясь на песок. – Ты всё испортил, крючконосый.
Марсен развёл руками, воткнул дымящуюся сигарету в мокрый песок, когда волна откатилась. Затем убрал окурок в карман и сел рядом. Я недоумённо проследил за его действиями.
– Нельзя приходить к морю и оставлять мусор на берегу, – пояснил Марсен.
Понятно. Вот почему он сегодня такой серый. Это он так с миром гармонирует. Хамелеон хренов.
– Окурком больше, окурком меньше, – я пожал плечами, – какая разница?
– Ага, – сказал Марсен, – никакой. Лежит человек, его запинывает банда Кори. Ты, конечно же, тоже его пнёшь. Пинком больше, пинком меньше. Его же всё равно запинывают.
– Хватит, – поморщился я. – Хватит с меня моралей.
– Ты первый начал.
– Я просто не ожидал, что ты куришь, ясно? – Я сердито отодвинулся. – Вообще не думал, что звукомаги…
– …Тоже люди? – мягко подсказал Марсен. И усмехнулся – с несвойственной ему грустью. – Может быть, они вообще слабее. Слабее, чем Эгле. Или ты.
– Издеваешься? – Я искоса посмотрел на него.
– И в мыслях не было, – покачал головой Марсен. – Многие из тех, кого я знал, имели куда менее невинные привычки. Особенно в молодости, когда ещё не знаешь, что поток всегда возвращается.
Он зябко поёжился и закутал в конец шарфа сухие длинные пальцы.
– Какой ещё поток?
– Звучащей музыки.
Пожалуй, это было последней понятной фразой. Так что я привычно заткнулся и просто слушал.
– Я рассказывал. Мир звучит всегда, слышим мы его или нет. Он становится слышным, когда кто-то может его сыграть или спеть. Это и называется звукомагией. На самом деле, мир исполнен смысла. Все страдания по несбыточному происходят потому, что смысл неочевиден. Он становится очевидным, когда творится звукомагия. Хотя… – Он прервался, щурясь на серо-синюю даль. – Наверное, необязательно магия может выражаться непосредственно музыкой, и только музыкой. Ведь кого-то делают счастливым совершенно другие вещи. Они тоже звучат, но существуют без помощи звукомагии.
Я наблюдал за прибоем. По моим расчётам, следующая волна как раз должна была хорошенько лизнуть ботинки Марсена. Но тот, даже не опустив взгляда, рассеянно уволок ступни ровно с той же скоростью, с какой за ними катилась волна. Вряд ли вообще понял, что сделал.
– Но мы сейчас о звукомагах, – продолжал Марсен, неуловимо мрачнея. – Они – не условие, а возможность чуда. Как и сама звукомагия, я уже говорил. Потому-то символом Мелодии Духа и стала флейта. Флейта не звучит сама по себе.
– Зато флейтист звучит сам по себе, – возразил я.
– Да, и его мелодию может услышать только звукомаг соответствующего уровня, – терпеливо кивнул Марсен.
– Да нет же. Я про пение.
– И это тоже, – вздохнул Марсен. – Воздух сам по себе – не звучащая музыка. Твой голосовой аппарат сам по себе – не звучащая музыка. Это возможности. Создание Мелодии Духа началось с пения, ты знал об этом?
– Нет, – я удивлённо посмотрел на него, – но ведь флейта…
– Флейта – просто более очевидный символ. Людям легче анализировать внешние объекты.
Ну, не всегда, не всегда…
Это возражение я, впрочем, оставил при себе. Высказал другое:
– Но я ведь могу петь, а могу не петь. Так я контролирую звукомагию, разве нет?
– О да, – фыркнул Марсен. – Именно так и думают эти великие люди. Дрессировщики стихий… Варианты здесь совершенно другие, Сим.
– Знаю, ты ждёшь, что я спрошу, какие варианты, – пробормотал я. – Но из вредности не спрошу.
– Не жду, – отозвался Марсен. – Я думаю, что тебе следует об этом знать. На самом деле, варианты здесь – «не могу петь» и «не могу не петь».
– Кошмар. – Я плюхнулся на спину, глядя в небо. Море мне уже надоело. – Ты же говорил, чудесное не может быть принуждением. А тут оказывается, что мы всего лишь инструменты. Выходит, это всё-таки принуждение? С точки зрения этого твоего звучащего мира – мы просто флейты?
– Я не только об этом говорил. Я ещё про море говорил, помнишь? – Марсен развернулся в мою сторону. – Ты можешь пытаться выпить его, можешь топиться в нём, а можешь плыть. Море ни к чему тебя не принуждает. Но без него ты не сможешь ни плыть, ни топиться.
– Ага, – сонно пробурчал я, – вот только иногда ты плывёшь, плывёшь, а потом раз – и тонешь.
– Так ведь тут не море виновато. – Голос Марсена отдалился и снова приблизился. – Оно держит тебя на плаву до последнего. На дно только болота затягивают, знаешь ли. А вот если ты зачем-то нахлебался воды и решил задохнуться – что тут может сделать море?
Я подскочил как ужаленный. Этот крючконосый гад, пока я за ним не следил, зачерпнул воды и вылил мне её на лицо!
– Ты больной, – сердито сообщил я, вытираясь рукавом. Страшно довольный Марсен наблюдал за мной. – По-моему, это ты себя имел в виду, когда говорил про менее невинные привычки.
– Не себя, – коротко ответил он, снова отворачиваясь.
– Жаль.
Теперь уже он наградил меня недоумённым взглядом.